Она перебрала ещё сентябрь и октябрь и ничего не нашла, но искала уже плохо, потому что руки не слушались от холода, а мысль ушла вперёд рук. Порожняк пришёл в семь часов две минуты. Оксана приняла его, встретила сменщицу, сдала журнал, расписалась. Расписалась ровно, как всегда. Сменщица спросила, что у неё с лицом, и Оксана ответила, что не спала.
Дорога от разъезда до посёлка шла вдоль насыпи. 4 км. И в январе её проходили за час. Светало. Небо над лесом сделалось зелёным, потом розовым, и мороз к утру взялся сильнее. Так всегда бывает перед восходом.
Снег визжал под валенками на каждом шаге. Оксана шла посередине наезженной колеи, засунув руки в рукава. Она перебирала всё заново и всё время упиралась в одно. Если бы платформы шли пустыми, а по бумаге числились гружёными, это была бы кража груза, и кто-то на узловой поднял бы крик в тот же день. Тут было наоборот, груз ехал, а бумаги на него не было.
Значит, где-то этот лес ждали и знали, что он придёт без документов. Значит, он не терялся, он отправлялся. Значит, кто-то составлял натурный лист, зная, что делает. Сзади нагнал лесовоз. Оксана сошла с колеи в снег, и машина притормозила рядом, и водитель приоткрыл дверцу.
Садись, довезу до магазина. Дойду. Замёрзнешь? Не замёрзну. Он посмотрел на неё, пожал плечами и захлопнул дверцу.
Лесовоз пошёл в подъём, ревя на второй, и за ним осталось облако морозного выхлопа, которое долго не садилось. Оксана пошла дальше. Дома сейчас топилась печь. Мать уходила в пекарню к пяти, значит, вернётся к четырём, а до четырёх в доме будет тихо и можно лечь и проспать до вечера. И вечером снова на смену.
Она думала про сон и понимала, что не заснёт. Днём Василия Михайловича Дорошенко в конторе не застанешь. Он с утра уезжает на нижний склад и сидит там до обеда, а после обеда его гоняют по телефону из района. Застать его можно только рано, пока он не уехал. Оксана остановилась.
Она стояла на дороге между посёлком и разъездом одна в 7 утра с чем-то, и ей было двадцать семь лет. И за 4 года она ни разу не написала ни одного акта и ни разу ни на кого не жаловалась. Ей нравилось, что её работа состоит из точных вещей: путь свободен или занят, стрелка встала или нет, принято или не принято.
Здесь тоже была точная вещь. Четыре платформы, дважды с подчисткой. Она достала из кармана промокашку с номерами, которую выписала ночью. Бумажка задубела на морозе. Оксана сняла рукавицу, подышала на пальцы и переписала номера крупнее, чтобы читались, и подписала сбоку два числа: то, что вчера и то, что в ноябре.
Потом посмотрела в сторону посёлка, где над крышами стояли ровные белые столбы дыма. Она сложила бумажку в четверо и убрала в карман тулупа, где обычно лежали спички. «Ксюша, ты с ночи или на ночь?» — спросил Дорошенко, не поднимая головы от бумаг. Он сидел за столом во втором кабинете от входа в шапке, сдвинутой на затылок, и подписывал что-то, придерживая лист двумя пальцами.
В комнате пахло чернилами и канцелярским клеем. Этот запах держался здесь всегда. И зимой, и летом. За стеной работало радио, передавали что-то бодрое с духовым оркестром, и звук шёл сквозь брёвна ровно и весело. Я со смены, Василий Михайлович.
Со смены и не спишь. Он наконец посмотрел на неё поверх очков. Раздевайся, чего в дверях стоишь? Топят у нас как в бане. Оксана размотала шаль и осталась в кофте.
Тулуп повесила на гвоздь у двери, а фонарь поставила на пол к стене. «Мать, как?» — спросил Дорошенко, снова берясь за ручку. «Давление-то мучает?» «Мучает. Скажи ей, пусть к Ларисе Ильиничне сходит».
«Она хоть и командирша, а лечит». «Моя Ирина Павловна к ней ходит». «Схожу с ней сама». «Сходи и сходи». Он расписался и отодвинул лист.
А ты сама-то как надумала? Техникум-то будешь поступать? Летом хотела. Правильно хотела. Дорошенко снял очки и потёр переносицу.
Лицо у него было мягкое, не молодое, с добрыми складками у глаз. Тебе, Ксюша, тут сидеть незачем. У тебя голова. Я тебе и характеристику напишу такую, что примут без разговоров. Оттуда на узловую, а там и дальше.
Отец бы твой порадовался, царствие небесное. Оксана стояла у стола и молчала. Она шла сюда 4 км и всю дорогу складывала, с чего начать. А теперь всё сложенное куда-то делось, и осталось только то, что он говорит про отца. «Василий Михайлович, — сказала она, — я по делу».
«Так, а я по какому?» Он усмехнулся. «Говори». Оксана достала из кармана кофты, сложенную в четверо промокашку, развернула её на углу стола и разгладила ладонью. Вот вчерашняя вертушка, ночь на двенадцатое.
И ноябрьская — двадцать девятое. Дорошенко надел очки. Он смотрел на бумажку долго, дольше, чем нужно, чтобы прочитать восемь строк. Радио за стеной доиграло марш, и диктор бодро заговорил про план по вывозке. И что тут?
Четыре платформы. По натурному листу порожние. По накладным их нет вообще. А шли они гружёные. Откуда знаешь, что гружёные?
Я их слышала. Дорошенко снял очки и положил их на стол душками вверх. «Слышала», — повторил он. Гружёная берёт стык глухо, порожняя — звонко. Я 4 года стою.
Ксюша. Он откинулся на спинку стула, и стул скрипнул. Ты умница, я не спорю. Только у нас с тобой не по слуху документ составляется. Я и не прошу по слуху.
Я прошу сверить с натурными листами на узловой. Там их принимали. На узловой. Да. То есть ты хочешь, чтобы я послал бумагу на узловую, — сказал он медленно, где напишу, что у меня дежурная по разъезду ночью услышала лишний груз.
Я хочу, чтобы был акт о расхождении, как положено. Дорошенко встал. Он подошёл к печке. Пошевелил в ней кочергой, хотя шевелить было нечего, и постоял спиной к Оксане. «Знаешь, что такое акт о расхождении?» — спросил он оттуда.
Это не бумажка, это комиссия. Это к нам едут с узловой, поднимают за квартал всё подряд. И не только вагоны, а и путь, и сигнализацию, и твой журнал, и мой сейф. И всегда что-нибудь находят, Ксюша, потому что не находить они не умеют. Так пусть найдут.
Он обернулся. А потом Степана Андреевича с грамотой прокатят, — сказал он спокойно. За пучину на десятом. И тебя за что-нибудь всегда есть за что. Оксана почувствовала во рту кислое, железное.
Так бывает, если долго держать во рту гвоздь. Она сглотнула, но не прошло. «Я знаю, кто это писал», — сказал Дорошенко, возвращаясь к столу. «Это приёмосдатчик наш, дурья голова. Он у меня и в прошлом месяце три вагона перепутал».
«Пишет, что попало, а потом чистит. Я ему уже говорил, ещё раз скажу». «Василий Михайлович, там подчистка в одной и той же графе два раза и номера одни и те же». «Так у нас платформ на всю ветку четыре десятка. Какие ещё будут номера?»
Он сел, придвинул к себе её промокашку и постучал по ней ногтем. Сделаем так. Лист вчерашний перепиши начисто, без подчисток. Отметку поставь по накладным. Раз в накладных их нет, значит, их и в листе быть не должно.
Всё сойдётся. Оксана не двинулась. То есть я должна написать, что их не было. Ты должна написать так, как в документах от отправителя. Их было четыре, и они шли гружёные.
Дорошенко вздохнул не раздражённо, устало, по-домашнему, как вздыхают на упрямого ребёнка. Ксюша, он опёрся локтями о стол. Тебе 27. У тебя мать больная и заочная впереди. Подпиши и забудь…
