Вы это понимаете? Понимаю. Тогда возьмите квартиру. Нет. Почему?
Оксана подумала. Потому что вы её мне предлагаете, — сказала она. Мельник посмотрел на неё ещё раз, тем же долгим, примеривающим взглядом, каким смотрел в феврале, и пошёл к машине. «Зря, Оксана Николаевна», — сказал он от калитки. «До марта я думал, что вы упрямая, теперь думаю, что глупая».
Двадцать восьмого она поехала в районный центр с Марченко. В кабинет Кравченко она вошла с сумкой и поставила её на стол. Максим Олегович, я хочу передать вам документы, но не так. А как? С понятыми, с описью, по листам.
Кравченко откинулся на стуле. Оксана Николаевна, вы меня в чём подозреваете? Ни в чём. Я хочу, чтобы через месяц никто не смог сказать, что этих бумаг не было. Он смотрел на неё, потом на сумку.
Что там? Она достала том и положила первым. Журнал движения по разъезду за прошлый год. Подлинный, прошнурован, листы пронумерованы, сургуч и подпись начальника станции на обороте последнего листа. Тот, который у вас, переписанный набело моей рукой в феврале по его распоряжению.
Кравченко выпрямился. А второй? Второй с числами из натурных листов. В подлинном стоят числа, которые я считала сама, и время занятия перегона, которого во втором нет ни на одной странице. Она положила рядом тетрадь.
Ткаченко Виктор Романович. Восемьдесят второй — восемьдесят четвёртый. Тридцать один случай. Кравченко взял тетрадь, раскрыл наугад, и минуту в кабинете было слышно только, как он листает. Потом он встал и открыл дверь.
Инна, найдите мне двоих понятых. Из коридора возьмите, кто трезвый. Опись писали 2 часа. Каждый лист сверяли, каждую страницу тетради считали вслух. И Марченко стояла у стены.
И всё это видела. И в протоколе её записали как присутствовавшую при передаче. Когда закончили, Кравченко попросил Оксану выйти в коридор. В коридоре на подоконнике сидел Гончаренко. Он молча снял с колена свёрток и подал следователю.
«Что это?» «Копии рапортов», — сказал Гончаренко. С августа восемьдесят четвёртого. 11 штук. Кравченко развернул. Он читал долго, стоя.
И Оксана видела, как у него меняется лицо. Богдан Петрович, они все с отметкой о направлении в район. Все. И ответ хоть один есть? Ни одного, — сказал Гончаренко.
Первые 2 года я подшивал копии для порядка, потом стал подшивать для себя. Он посмотрел на Оксану. Я вам в тот вечер на переезде говорил, что стоял и ждал, — сказал он. Двенадцатого рапорта у меня нет, потому что я его писать перестал. Я решил, что буду просто смотреть.
В ночь на 31 марта на нижнем складе горел свет в котельной. Дорошенко приехал в половине второго. Литвиненко открыл ему железную дверь, и оттуда пахнуло углём и жаром. «Быстрее давай», — сказал Дорошенко. «Всё, что за три года: подшивки, черновики, ведомости, всё».
Шевченко таскал папки из машины. Он таскал молча, ходил тяжело и один раз остановился на полдороги, и Литвиненко толкнул его в плечо. Бумага горела плохо. Слежавшуюся подшивку огонь брал по краю и тух. И Литвиненко разрывал листы пачками и совал в топку веером.
Батя, — сказал Шевченко, а если спросят, где всё это? Скажем, весной списали. Так опись же есть. Андрей… Дорошенко обернулся.
Ты бы помолчал. Шевченко взял очередную папку. Из неё выпал лист. Путёвка тонкая, с гаражным штампом. Он поднял её и, пока Литвиненко ворошил в топке, посмотрел на дату. 27 февраля.
Он оглянулся на дверь и сунул лист за пазуху. В 2 часа 10 минут на дороге к складу зажглись фары. Они зажглись сразу все. Две машины стояли за штабелями с вечера. И вместе с ними ударил свет ручного фонаря от эстакады.
Стоять на месте, оставаться на местах. Литвиненко бросил папку в топку и рванул к воротам. Его взяли шагов через 10 на утоптанном снегу у весовой, и Гончаренко сказал ему что-то в ухо коротко, и он перестал вырываться…
