Тогда Оксана ещё не знала, что эта тетрадь окажется в деле последней и что именно из-за неё через 5 дней в котельной леспромхоза будут жечь бумагу. Обратный автобус пришёл в посёлок в восьмом часу. От остановки до дома идти было минут 15. Марченко шла рядом и молчала, и несла свою пустую брезентовую сумку. И Оксана за всю дорогу не сказала ей ни слова, потому что говорить было нельзя.
Тетрадь и том лежали у неё в сумке через плечо, и она всю дорогу чувствовала их вес, как чувствуют чужого человека за спиной. Они свернули к дому. У одиннадцатого дома чуть в стороне от калитки стояла машина. Не бортовая, легковая, чужая, райцентровская. Двигатель был заглушен, и от неё уже не шло тепло.
Снег под ней не подтаял. В окнах дома горел свет. Оксана прошла последние 30 шагов и обнаружила, что идёт не дыша, и выдохнула только у самого крыльца. На крыльце, спиной к двери стоял человек в хорошем пальто и шапке. «Здравствуйте, Оксана Николаевна», — сказал Мельник у крыльца.
«Я подожду, пока вы занесёте сумку». «Мама, поставь чайник и не выходи», — сказала Оксана в сенях, отдавая сумку. «Я во дворе постою». Мать взяла сумку молча и ушла в дом. Через минуту в окне отодвинулась занавеска, и Лидия Андреевна встала так, чтобы видеть двор.
Мельник сошёл с крыльца. «Я недолго», — сказал он. «3 минуты». Говорите. Может, в дом? Нет.
Он не стал настаивать, постоял, поправил перчатки. Недостачу с вас снимут, — сказал он. Акт от 25 февраля признают ошибочным. Проверку прекратят. К пятнице выйдете на смену.
Всё это я вам обещаю, и всё это в моих возможностях. А взамен заявление вы забираете, пишете, что вопрос улажен внутри предприятия. Он говорил ровно, паузами. И вторая часть. Соседняя станция, дежурная по станции.
Квартира в районном центре не общежитие. Квартира с оформлением на вас. Мать переедет. Оксана стояла и смотрела на его пальто. Он был вежлив, как в феврале.
Всё то же самое, только цена выросла. Тогда комната и оклад, теперь квартира с оформлением. Григорий Александрович, а вы Ткаченко тоже квартиру предлагали? Мельник не шевельнулся. Кому?
Виктору Романовичу, приёмоздатчику, в восемьдесят четвёртом. Она говорила спокойно. Ему вы предложили другое. Ему вы сказали про дочь и зятя на нижнем складе. Он молчал секунды три.
Вы были в районном центре, — сказал он. Была. Он старый человек и путается. Он не путается. Мельник снял перчатку с правой руки и медленно надел обратно, будто ему стало мешать.
«Хорошо», — сказал он, и вежливость с него сошла, как сходит иней с окна. «Тогда без обходов. У вас нет ничего? Разве ничего? Копий накладных нет, папки нет, актов нет, вернее, есть один, и он против вас».
Показания старика через 3 года никто не примет, а свой почерк он и сам не узнает, если ему объяснить. Он смотрел на неё прямо. Ваше опознание по голосу развалится за минуту. Следователю велено закрывать дело до отчёта, и он его закроет…
