Дарина работала у Софии помощницей по дому почти три года. После того как София с Семёном перебрались в наш дом, её тоже забрали туда — готовить, убирать, стирать. Я всегда относилась к ней тепло: скромная, молчаливая, с усталым лицом женщины, привыкшей не задавать лишних вопросов.
— Дарина? С какого ты номера?
— Купила временную карту в киоске. Меня отправили за продуктами, я выбежала на десять минут. Нам нужно встретиться. Сейчас. Это очень важно. Это… это вопрос жизни и смерти.
По спине прошёл холод.
— Где?
Она назвала маленькое кафе в старом районе, недалеко от рынка. Я оставила родителям записку, попросила администратора никого к ним не пускать и поехала.
В кафе было почти пусто, с тусклой лампой над барной стойкой и запахом пережаренного масла. Дарина сидела в самом дальнем углу, в старом пальто и шарфе, натянутом почти до глаз. Она оглядывалась на дверь каждый раз, когда кто-то проходил мимо.
— Дарина.
Она вздрогнула, а потом схватила мои руки через стол. Пальцы у неё были ледяные.
— Слава Богу, вы живы. Я боялась, что вас уже нашли.
— Кто? Дарина, говори ясно.
Она наклонилась ко мне так близко, что я услышала её сбивчивое дыхание.
— Ваш дом теперь как нора зверей. Семён не богатый человек. Софию он обманул. У него нет компаний, нет денег, ничего. Зато есть карточные долги. Огромные. Он должен Кириллу Горленко — тому самому Ворону. Люди, которые стояли у дома, были его людьми.
Я не перебивала, боясь спугнуть этот поток признаний.
— Семён пообещал отдать дом ваших родителей как покрытие долга. Но дом оформлен на вашего отца. Поэтому им нужна подпись. Они хотели заставить Степана Мироновича подписать доверенность и отказ. Я слышала их разговоры. Горленко дал срок. Семён был в панике.
— Тогда почему Руслан выгнал родителей? — спросила я резко. — Почему не дал им схватить отца в доме?
Дарина закрыла лицо руками. Её плечи затряслись.
— Потому что Руслан Ярославович не с ними. Он с самого начала пытался их остановить.
Я оцепенела. Шум кафе будто исчез разом.
— Что ты сказала?
— Он притворяется, что на стороне Семёна. Иначе его убили бы. Там повсюду глаза Ворона. Два человека постоянно у дома, ещё кто-то звонит Семёну, проверяет. Если Руслан покажет, что защищает вас, Горленко поймёт, что план раскрыт.
Я вспомнила пустое лицо мужа. Холодный голос. «Решение принято». Тогда это было ножом. Теперь тот же эпизод начал разворачиваться другой стороной, ещё более страшной.
— После того как вы ушли с чемоданом, — прошептала Дарина, — София и Семён смеялись. Семён говорил, что вы сломались. А Руслан молча ушёл в кабинет и заперся. Я принесла ему воду. Из-за двери слышала… он плакал, Юлия Степановна. Так, что у меня сердце оборвалось. Бил кулаками в стену, звал вас, звал ваших родителей. Я посмотрела в щёлку — руки в крови, сам на полу, будто его раздавили.
Слёзы подступили сразу. Я не хотела верить — ни в его предательство, ни в его жертву. И то и другое было невыносимо.
— Он выгнал их нарочно, — Дарина говорила всё быстрее. — Чтобы поднялся шум, чтобы соседи вышли, чтобы людей Ворона стало слишком много свидетелей. Они не решились похитить вашего отца при всех. Руслан спас их, но должен был сделать вид, что уничтожает.
Дарина говорила сбивчиво, часто прерываясь, когда в кафе открывалась дверь. Она боялась не просто увольнения. Боялась, что её исчезновение заметят, что временный номер отследят, что кто-нибудь из людей Горленко сидит за соседним столом с газетой. Я видела, как страх въелся в её движения: она не снимала шарф, не прикасалась к чашке, всё время держала сумку на коленях, готовая сорваться с места.
Она рассказала, что после переезда Софии и Семёна в наш дом атмосфера изменилась мгновенно. Семён распоряжался комнатами, звонил кому-то по ночам, требовал закрывать шторы, проверял, кто подходит к воротам. София сначала гордилась им, говорила Дарине, что «теперь начнётся настоящая жизнь», но чем ближе подходил срок долга, тем чаще в доме звучали ссоры. Семён кричал на неё, потом извинялся, потом снова требовал узнать у Руслана, где документы, где запасные ключи, какие счета есть у семьи.
Руслан, по словам Дарины, держался странно: при Семёне был холоден, резок, будто соглашался с ним, а когда оставался один, часами сидел в кабинете. Иногда выходил оттуда с серым лицом, как после болезни. Однажды Дарина заметила у него на столе распечатки телефонных номеров, но он так резко закрыл папку, что она больше не решилась смотреть. Теперь всё это приобретало смысл: он собирал доказательства, играя роль союзника врага…
