— Где бумаги? Отец подпишет. Только обещай, что после этого всё закончится.
Из задней двери первого внедорожника вышел Кирилл Горленко. Я узнала его по фотографии из папки Аллы: высокий, сухой, седоватый, в дорогом сером костюме, со шрамом на щеке. Он не суетился, не повышал голос, не размахивал руками. Ему и не нужно было. От него исходила такая уверенная жестокость, что рядом с ним даже Семён казался мелким, шумным насекомым.
Горленко подошёл к воротам и посмотрел на отца так, будто оценивал не человека, а вещь.
— Открывай, — сказал он Семёну. — Не будем устраивать передачу имущества на улице. Слишком много окон.
Семён поспешно снял замок. Двое людей Горленко вошли первыми. Один схватил отца за локоть, второй толкнул меня плечом.
— Осторожнее! — вырвалось у меня.
— Молчать, — бросил бандит.
Они провели нас во двор. Калитка за спиной закрылась, и я вдруг очень ясно почувствовала: мы внутри клетки. На крыльце стояли старые деревянные стулья, которые мама обычно выносила летом. На один из них силой посадили отца. Я осталась рядом, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони.
Горленко закурил сигару, даже не глядя на меня.
— Семён, доставай бумаги. У меня нет настроения тратить утро на семейную драму.
Семён раскрыл папку, вытащил листы и ручку, положил перед отцом.
— Доверенность, отказ, подтверждение передачи. Подпишешь здесь, здесь и на последней странице. Быстро.
Люди Горленко, выйдя из машин, сразу заняли пространство так, будто делали это сотни раз. Один встал у поворота, второй перекрыл тротуар, третий осмотрел соседние окна. Их движения были ленивыми только внешне. На самом деле каждый контролировал сектор, и я поняла, почему Роман так настаивал на маскировке. Появись здесь обычная патрульная машина, они исчезли бы за минуту или открыли бы огонь, не дожидаясь объяснений.
Семён на их фоне выглядел особенно жалко. Он пытался держаться хозяином положения, бросал отцу оскорбления, улыбался мне, но глаза у него бегали к Горленко. Его радость была радостью должника, который привёл кредитору добычу и надеется, что теперь его не тронут. Я почти физически чувствовала исходящую от него суетливую жадность, смешанную с паническим страхом.
Горленко же почти не смотрел на Семёна. Он оценивал дом, двор, нас с отцом, расстояние до окон, открытость улицы. От его спокойствия мороз шёл по коже. Такой человек не кричит, потому что привык, что за него кричат другие. Не торопится, потому что уверен: время принадлежит ему. Я заставляла себя запоминать его фразы, хотя знала, что микрофон всё пишет. Запоминание помогало не распасться.
Когда калитка закрылась за нами, я бросила быстрый взгляд на дальний фургон. Он стоял там же, без движения. Дворник у соседнего дома продолжал мести, даже не подняв головы. Эта невозможная будничность была частью плана, но для меня она выглядела почти жестоко. Хотелось закричать: «Ну же, вы где?» Но кодовая фраза должна была прозвучать только в нужную секунду. До неё мы были одни.
Пока мы ждали машины, я пыталась рассматривать улицу как обычный пейзаж, но взгляд всё равно выхватывал потенциальные угрозы. Открытое окно напротив, тень за занавеской, медленно едущий велосипедист, припаркованный фургон. Всё могло быть частью плана Романа или частью плана Горленко. В этом и заключалась самая мучительная неопределённость: спасение и опасность выглядели одинаково, если не знать, кто по какую сторону.
Отец взял ручку, но не сразу опустил её к бумаге. По плану он должен был сопротивляться ровно настолько, чтобы вынудить их сказать главное. Я видела, как дрожат его пальцы, и боялась, что моё сердце не выдержит этих секунд…
— Откуда мне знать, что после подписи вы оставите мою семью в покое? — спросил отец. Голос у него был слабым, но в нём звучало достоинство, которое не могло уничтожить ни мокрый картон, ни чужие угрозы. — Вы уже выгнали нас из дома. Почему я должен верить преступникам?
Семён вспыхнул.
— Старик, ты сейчас не в том положении, чтобы торговаться.
Горленко поднял руку, и Семён замолчал так резко, будто ему перекрыли воздух. Кирилл наклонился к отцу. Его лицо стало почти ласковым, и от этой ласковости было страшнее.
— Степан, ты не понимаешь правила. Я не прошу доверия. Я предлагаю тебе шанс дожить день без лишней боли.
Он щёлкнул пальцами. Мужчина, стоявший за спиной отца, достал складной нож. Металл щёлкнул сухо, окончательно. Лезвие легло к отцовской шее. Маленькая капля крови выступила там, где острие надавило на кожу…
