У ворот я увидела царапины на металле там, где в ночь выселения Руслан запирал замок. Раньше эти следы показались бы мне следами насилия. Теперь я видела в них следы спешки, отчаяния, продуманного грубого спектакля. Всё вокруг меняло смысл: брошенные вещи были не издевательством, а попыткой дать отцу портфель; крики — не ненавистью, а сигналом соседям; холодное лицо — маской, удерживающей убийц на расстоянии.
Звонок Семёну дался тяжелее, чем я думала. Чтобы сыграть сломленность, мне пришлось снова впустить в голос ту женщину, которая ночью уходила с чемоданом. Я вспомнила картон, мамины губы, пустой взгляд Руслана — и слёзы прозвучали настоящими. Семён поверил именно потому, что боль не была фальшивой. Разница была лишь в том, что теперь я управляла ею.
После звонка отец тихо спросил:
— Ты уверена, что Руслан жив?
Я посмотрела на влажный асфальт.
— Роман сказал, что его вывели из-под прямого наблюдения. Он должен быть рядом с группой. Но пока я его не увижу, я ни в чём не уверена.
Отец кивнул. Мы оба не стали говорить, чего боимся. Некоторые страхи становятся сильнее, если дать им слова.
Перед выходом к дому Роман попросил меня ещё раз повторить последовательность. Я повторила: подойти к воротам, позвонить Семёну, звучать сломленной, не спорить с людьми Горленко, не произносить код до прямой угрозы оружием. Он слушал, не перебивая, потом сказал: «Главное — не пытайтесь быть смелее, чем нужно. Ваша задача не победить их в разговоре. Ваша задача — дожить до моей команды». Эти слова, странно, успокоили. От меня не требовалось невозможного героизма. Требовалось выдержать роль.
Отец тоже учил свою роль, хотя называл это не ролью, а последним долгом. Он должен был сомневаться, задавать вопросы, тянуть время, но не провоцировать так, чтобы его ударили раньше. Мы проговаривали реплики почти шёпотом, как школьники перед трудным выступлением. Мама слушала и всё время закрывала глаза. Наверное, она представляла каждую фразу на деле и заранее страдала от того, что не сможет быть рядом. Но если бы она была рядом, Семён мог бы использовать её против отца. Поэтому её безопасность тоже стала частью плана.
Семён клюнул. И вместе с ним к дому должен был прийти человек, которого все боялись произносить вслух…
Ожидание оказалось хуже самого страха. Мы с отцом сидели на бетонном выступе у ворот. Я видела пустую улицу, влажный асфальт, фургон с доставкой воды у дальнего дома, дворника, лениво водившего метлой по тротуару. Теперь я знала: среди этой будничной картины спрятаны вооружённые люди Романа. Но глаза всё равно искали форму, мигалки, хоть какой-то знак защиты — и не находили.
— Дыши ровнее, — тихо сказал отец.
Я удивлённо посмотрела на него. Он сам был бледен, но голос держал.
— Я стараюсь.
— В детстве ты так же дышала перед экзаменами, — неожиданно сказал он. — Глубоко-глубоко, а потом всё равно забывала половину от волнения.
Я чуть не рассмеялась, но смех застрял.
— Папа, сейчас не экзамен.
— Знаю. Поэтому и говорю: не забывай главное. Кодовую фразу помнишь?
— Помню.
Минуты тянулись, как липкая смола. В семь пятнадцать ничего не происходило. В семь тридцать — тоже. Мне казалось, Семён что-то заподозрил. Может, Горленко решил не ехать лично. Может, Руслан уже разоблачён. Может, всё, что мы придумали, слишком красиво для настоящей жизни.
В семь сорок пять тишину разорвал рёв двигателей. В конце улицы появились три чёрных внедорожника. Они шли быстро, нагло, будто не ехали по жилому посёлку, а входили на захваченную территорию. Машины резко затормозили у ворот. Двери распахнулись почти одновременно.
Сначала вышли люди. Шестеро крепких мужчин в тёмных куртках, с тяжёлыми руками и пустыми лицами. Один держал металлическую биту, у другого под полой куртки блеснула рукоять длинного ножа. Они заняли улицу с обеих сторон, отрезая нам путь.
Семён выбрался из первой машины с кожаной папкой в руке. Он выглядел почти празднично: свежая рубашка, приглаженные волосы, довольная улыбка.
— Доброе утро, семейство, — протянул он. — Ну что, картон надоел?
Я опустила взгляд, изображая покорность…
