Я показала Ирине рубашки и сбивчиво объяснила замысел: сшить из них платье. Мне было неловко даже произносить это вслух. Я не умела строить выкройки, почти не пользовалась швейной машинкой и понимала, что могу испортить последние вещи отца.
Тетя долго молчала, перебирая ткань пальцами. Потом посмотрела на меня и сказала:
— Это не безумие, Алина. Просто нам придется работать очень осторожно. Я помогу.
В ближайшие выходные мы убрали с большого кухонного стола посуду и превратили его в мастерскую. Разложили рубашки, бумагу для выкройки, ножницы, мел, нитки и старую лакированную шкатулку с иглами и булавками. Ирина показала, как распарывать швы, чтобы сохранить как можно больше ткани, как совмещать детали и в каком направлении должен идти рисунок нитей.
Сначала мне казалось, что главное — решиться разрезать рубашку. Оказалось, это было лишь начало. Руки дрожали, ножницы уходили в сторону, линии не совпадали. Два фрагмента я испортила и едва не расплакалась от мысли, что уничтожаю то немногое, что осталось от папы.
Ирина спокойно остановила меня, помогла перенести выкройку на другой участок, и мы начали заново. Она не упрекнула меня ни за дрожащие руки, ни за испорченную ткань.
В другой вечер я слишком торопилась и проложила длинный кривой шов на юбке. Было далеко за полночь. Глаза слезились от усталости, спина болела, а впереди ждала работа, которую, как мне казалось, невозможно исправить. Я опустила руки на стол и прошептала, что больше не могу.
Ирина поставила рядом чашку горячего чая и предложила отдохнуть. Затем мы начали распускать шов — по одному стежку, медленно, без раздражения. Когда ткань была освобождена от кривой строчки, я собрала остаток сил и прострочила фрагмент юбки заново.
Тетя ни разу не упрекнула меня за неумение. Если игла отклонялась от линии, она мягко направляла мою руку. Если я начинала горбиться над столом и путать детали, предлагала сделать перерыв. Иногда она просто сидела рядом и скалывала ткань, оставляя мне столько тишины, сколько было нужно.
Так проходили долгие часы за кухонным столом. Ирина отложила собственные дела и всё это время оставалась рядом, хотя работа двигалась медленно и одну операцию порой приходилось повторять несколько раз. Ее терпение не делало шитье легче, но помогало мне не бросить платье в те минуты, когда усталость и страх испортить папины вещи становились почти невыносимыми.
Во время работы воспоминания приходили без предупреждения. Я могла держать в руках кусок синей ткани и вдруг снова видеть отца в дверях школы. Иногда настолько погружалась в прошлое, что начинала разговаривать с ним вслух, сама не замечая этого. Осознав, что делаю, я замолкала от стыда.
Ирина не поправляла меня и не произносила утешительных фраз. Подавала салфетку, ждала, пока я вытру лицо, и возвращалась к булавкам. В ее деликатном молчании было то же понимание, которым когда-то защищал меня папа. Постепенно кухонный стол перестал быть местом, где я портила его вещи. Здесь мое горе обретало форму, которую можно было удержать руками…
