Мысль о выпускном теперь отзывалась только пустотой. Этот вечер должен был стать нашим общим праздником: папа мечтал увидеть меня в красивом платье, а я — заметить в его глазах гордость. Теперь ни один дорогой наряд и ни одна фотография не могли вернуть первоначальный замысел. Чем ближе была назначенная дата, тем яснее я чувствовала: без папы исчезло всё, ради чего я ждала этого дня.
Однажды ночью, когда тетя легла спать, я открыла коробку с папиными вещами, переданную из больницы. Сверху лежал потертый бумажник. В прозрачном кармашке он по-прежнему хранил мою детскую фотографию. Рядом были часы с тонкой трещиной на стекле. На самом дне я обнаружила аккуратно сложенные рабочие рубашки.
Я долго перебирала эти два предмета, не зная, что с ними делать. Бумажник закрывался с привычным щелчком, а тонкая трещина по-прежнему пересекала стекло часов. Каждая вещь была одновременно бесценной и бесполезной: ее можно было хранить, но нельзя было вернуть владельцу. Рубашки вызывали иное чувство. Они сохранили потертые манжеты и заломы возле карманов — следы повседневной жизни, которая еще недавно казалась неизменной.
Темно-синяя, светло-серая, выцветшая зеленая — весь его небогатый гардероб. В детстве я шутила, что папа даже в выходной одевается так, будто вот-вот отправится на смену.
— Мужчине, который знает, куда идет, не нужен полный шкаф одежды, — отвечал он, поправляя жесткий воротник.
Я долго сидела в тишине чужой комнаты, сжимая одну из рубашек и не решаясь вернуть ее в коробку. Передо мной была не просто рабочая форма, а часть папиной повседневной жизни — та одежда, в которой я видела его почти каждый день с раннего детства.
Я прижала зеленую рубашку к лицу. Запах почти исчез, но ткань была той самой — знакомой до каждого залома. И тогда мысль, поначалу показавшаяся невозможной, стала ясной: если папа не может прийти на выпускной, я найду способ взять его с собой…
