Мирослава, секретарь приемной, оторвалась от экрана как раз в тот момент, когда дверь открылась без стука. Она давно привыкла к другому порядку: в кабинет Ореста Павловича Вербицкого входили только по записи, после звонка из приемной, после короткого разрешения. Посетители почти всегда задерживались на пороге, поправляли манжеты, приглаживали волосы, натягивали на лицо деловую уверенность. Девушка, появившаяся перед ней, вела себя так, словно об этих неписаных правилах никогда не слышала. Она просто нажала на ручку и вошла, потому что дверь была открыта.
Платье на ней было самое простое — теплого светлого оттенка песка, матовая ткань, никакого блеска, ни одного украшения, способного намекнуть на дорогой вкус. Подол прикрывал колени, темные закрытые туфли были на низких каблуках, в ушах едва заметно поблескивали маленькие серьги. Всё чистое, аккуратное, сдержанное — и в то же время совсем не такое, какими Мирослава привыкла видеть людей, приходивших искать место в крупном холдинге. В руках девушка держала тонкую пластиковую папку. Ни сумки, ни кожаного портфеля, ни дорогой папки, которая без слов сообщала бы: я знаю, куда пришла.
Мирослава разглядывала ее чуть дольше, чем позволяла служебная вежливость. Потом перевела взгляд на расписание встреч.
— Вы на собеседование?
— Да. Марта Левченко. Вакансия младшего аналитика.
Говорила она спокойно — без вызова, но и без извиняющейся мягкости. Мирослава еще раз окинула взглядом пластиковую папку, простое платье, волосы, собранные без тщательной укладки, и поднялась.
— Подождите здесь.
Она скрылась за тяжелой дверью с матовым стеклом. Марта не села, хотя рядом стояли два глубоких кресла. Осталась посреди приемной и принялась рассматривать стеллаж с годовыми отчетами. Одинаковые темные переплеты стояли по годам, а на корешках были подписи от руки: не идеальные, чуть неровные, зато аккуратные, сделанные человеком, который ценит порядок не как украшение, а как рабочий инструмент. Почему-то именно эта мелочь первой зацепила ее внимание.
Мирослава вернулась почти сразу. За это короткое время Марта успела почувствовать, как приемная смотрит на нее всеми своими вещами: холодным стеклом стола, глянцем пола, ровными спинками кресел, черными корешками отчетов. Здесь всё было рассчитано на людей, которые уже научились вести себя в таких местах. Она тоже научится, подумала Марта, но не сегодня и не ценой притворной уверенности.
— Орест Павлович примет вас.
Вербицкий стоял у окна. Не за столом, не в директорском кресле, не в той позе, в какой обычно встречают очередного кандидата. Он стоял спиной к двери, держа руки в карманах, и несколько секунд не оборачивался. За этот короткий промежуток Марта успела заметить большой стол, три гостевых стула, шкафы с папками, почти пустые стены. Ни дипломов в рамках, ни фотографий с форумов, ни дорогих картин. Только лист с графиком, вставленный в простую рамку, висел сбоку — будто не для показа, а для памяти.
Потом он повернулся.
Оресту Вербицкому было немного за сорок. Старым он не казался, но в лице держалась такая собранная жесткость, что возраст терял значение. Это была не усталость и не холодное раздражение, а скорее последствие решения, принятого много лет назад: в делах мягкость не помогает. Темный костюм, рубашка без галстука, внимательные глаза человека, который открывает документ уже с подозрением, что в нем есть ошибка.
Он окинул Марту взглядом от волос до туфель.
— Вы действительно решили прийти на собеседование именно так?
Сказано это было не грубо. И именно поэтому прозвучало хуже — ровно, холодно, без какой-либо эмоциональной поблажки.
— Да, — ответила она.
— И это весь ответ?
— На ваш вопрос — да.
Его брови едва заметно сдвинулись. Он указал на стул перед столом и сам сел напротив. Мирослава вошла следом и остановилась сбоку с блокнотом, будто должна была записывать не только решение, но и каждую паузу.
— Резюме.
Марта достала из папки два листа и положила перед ним. Вербицкий взял их без спешки. В нем вообще чувствовался человек, который не любит торопиться с оценками. Он читал медленно, словно каждая строка проходила не только через опыт, но и через внутреннюю шкалу доверия.
Марта сидела ровно. Не деревянно, не напоказ, просто без лишних движений. Она не старалась выглядеть смелее, чем была, и не прикрывала осторожность улыбкой. В этом кабинете, где даже тишина казалась упорядоченной, ее спокойствие выглядело почти дерзостью, хотя в нем не было ни игры, ни вызова. Она чувствовала на себе холодный взгляд Вербицкого и понимала, что каждая мелочь — сложенные руки, ровное дыхание, отсутствие суеты — уже стала частью оценки. За ее спиной Мирослава почти не шелестела страницами…
