— Я не буду жить рядом с женщиной, которую завтра могут забрать за кражу, — сказал Павел и поставил у двери ее спортивную сумку. Анна смотрела не на сумку, а на его руку: на пальце поблескивало кольцо, которое он вчера целовал, прижимая ладонь к ее животу. Теперь рука дрожала, а за его плечом свекровь молча поправляла шарф.
— Ты правда поверил Ире? — Анна с трудом выговорила это, потому что в горле стоял сухой жесткий ком. — После всего? После маминых лекал, после ночей, когда я считала ей кассу на кухне?
Павел отвел глаза к окну, где по стеклу сползала мутная полоса дождя. — У нее акт недостачи. Моя подпись там тоже есть. Она сказала, что ты взяла деньги, пока работала без сменщицы. Я не знаю, Ань. Я уже ничего не знаю.
Анна медленно опустила ладонь на живот. Ребенок не шевелился, только внизу тянуло тупо и тревожно. На табуретке лежала синяя папка с мамиными бумагами; она схватила ее, сунула в сумку и подняла с крючка старый пуховик, потертый на локтях. Мама сама когда-то простегала его крупными диагональными линиями, пришила внутри маленькую метку «Е. М.» и смеялась, что эта вещь переживет всех модниц района.
Когда Анна вышла из подъезда, холодный воздух ударил в лицо так резко, что она остановилась у домофона. Ей хотелось вернуться и ждать, пока Павел одумается, но за спиной щелкнул замок. Анна застегнула пуховик на кривую молнию и пошла к остановке, чувствуя, как вместе с ней по мокрому двору тащится чужое обвинение, липкое и тяжелое, как грязь на сапогах…
