Крик, сорвавшийся с каменного гребня, на несколько секунд вспугнул лесную тишину. Женщина падала вниз, не успев понять, когда привычный мир под ногами превратился в пустоту, а наверху уже стихали шаги того, кто ещё утром называл её родной. Соломия Гнатюк не знала, что там, куда её отправили умирать, её будет ждать не смерть, а память дикого зверя, которому она когда-то сама вернула жизнь.
Она поднялась ещё в темноте, когда за окном только начинал сереть край неба. В их семье так вставали всегда: отец уходил к ульям до рассвета, мать собирала травы, дед знал лесные тропы лучше деревенских дорог. Соломия, едва открыв глаза, сразу почувствовала: ночь была влажной, тёплой, после такого дождя лес должен был раскрыться. На старых хвойных деревьях налились тяжёлые шишки, во мху показались грибы, под прелыми листьями пошла живая, густая грибница.
Она осторожно выбралась из-под одеяла, стараясь не разбудить мужа. Марко в последнее время раздражался от любого движения: от скрипа двери, от звона чашки, от её молчания и от её попыток заговорить. Особенно его бесило, когда Соломия собиралась в лес одна. Сам он давно почти не ходил туда: то спину ломило, то дела находились, то усталость наваливалась так, будто он всю ночь таскал камни. Но её одиночные выезды встречал так, словно она совершала против него что-то личное.
Накануне вечером, когда Соломия промыла термос и поставила возле двери старый плетёный короб, Марко даже не повернул головы.
— Снова по своим тропам? — бросил он в тарелку. — Дома, конечно, делать нечего.
Она промолчала. За годы брака Соломия научилась не отвечать на такие реплики сразу. Раньше за ними стояла усталость, теперь — глухая злость, поселившаяся в доме после гибели сына. Два года назад Богдан утонул в реке, и с того дня Марко словно выгорел изнутри. Он остался рядом — с его шагами, рубашками, привычкой оставлять ключи на подоконнике, — но прежнего мужа, который умел смеяться до слёз и шутить даже в тяжёлый день, рядом уже не было.
Лес стал для Соломии местом, где боль не уходила, но переставала душить. Там можно было идти между мокрыми стволами, слышать, как хрустит под сапогами хвоя, и не объяснять никому, почему в груди вдруг становится пусто. Родительское лесное хозяйство держало её, как глубокий корень держит старое дерево. Здесь жили её дед, отец и мать; здесь сушили травы, держали пасеку, собирали орех, коренья и грибы. Для Марко всё это было имуществом. Для Соломии — памятью о тех, кто любил её без выгоды.
Она надела потёртые походные брюки, тёплую кофту, плотную куртку, убрала волосы в узел. В тёмных прядях уже блестели тонкие седые нити. На кухне налила в термос крепкий чай, положила хлеб, нож, спички и маленький пакетик детского сока. Зачем — сама не знала. Когда-то такие соки она покупала Богдану. Сына давно не было, а рука в магазине всё равно тянулась к знакомым коробочкам.
До остановки, откуда редкий автобус шёл к лесной развилке, было недалеко. Утро пахло мокрой землёй, грибами, смолой и холодной листвой. Соломия шла быстрым шагом, но возле остановки остановилась: на скамейке сидела девочка. Маленькая, лет шести, в тонкой курточке, с растрёпанными волосами и заплаканным лицом. К груди она прижимала плюшевого зайца с обвисшим ухом.
Соломия присела рядом, оставив между ними немного места.
— Малышка, почему ты одна? Что случилось?
Девочка испуганно всхлипнула и сжала игрушку крепче.
— Я потерялась, — выговорила она. — Маму не могу найти.
— Как тебя зовут?
— Марта.
— А маму?
Девочка задумалась, наморщила лоб так серьёзно, будто вспоминала очень взрослую тайну.
— Мама. А тётя Рая зовёт её Оксаной. Папы у нас нет.
Соломия почувствовала, как внутри болезненно сжалось. Чужие детские слёзы всегда попадали в её собственную незажившую рану.
— Дом помнишь? Двор, магазин, что-нибудь рядом?
Марта покачала головой.
— Мама работает там, где хлеб. У неё белый халат. И там пахнет булочками.
Сзади коротко просигналила машина. Соломия обернулась и увидела Марко. Он сидел за рулём, нетерпеливо постукивал пальцами по ободу и смотрел так, будто она нарочно устроила задержку.
— Соломия! — крикнул он через приоткрытое окно. — Долго ещё? Мы и так время потеряли.
Она посмотрела на девочку, потом на мужа. Оставить ребёнка на холодной скамейке она не могла.
— Марта, пойдём со мной. Мы найдём твою маму. А пока попей сок, хорошо?
Девочка взяла коробочку обеими руками и осторожно потянула сок через трубочку. Соломия достала телефон, позвонила в ближайшее отделение полиции, коротко объяснила, где находится, описала ребёнка. Дежурный записал приметы, сказал, что передаст информацию, и посоветовал проверить ближайшие дворы и магазины: если мать работает неподалёку, её должны быстро узнать.
— Только девочку одну не оставляйте, — добавил он.
— Конечно, не оставлю.
Марко снова ударил по клаксону — теперь длиннее.
— Ты что, издеваешься? — рявкнул он. — Из-за чужого ребёнка весь день пойдёт прахом.
— Марко, подожди минуту, — ответила Соломия, хотя уже понимала, что минутой это не закончится.
Они обошли несколько подъездов. Соломия показывала девочку женщинам на лавочках, спрашивала прохожих, заходила во дворы, где из окон пахло кашей и свежим бельём. Никто Марту не узнавал. Девочка всё крепче держалась за её рукав. Марко, наконец выйдя из машины, шёл следом с лицом человека, которого заставили делать что-то унизительное.
— Может, довольно? — бросил он после третьего двора. — Полиция есть, пусть она и бегает.
— Ей страшно. Она совсем маленькая.
— И что теперь, мы всех потерянных будем по посёлку водить?
Марта испуганно спряталась за Соломию. Марко заметил это, стиснул зубы и чуть сбавил голос.
— Ещё десять минут. Потом едем.
Они пошли к продуктовым лавкам. В первой продавщицы только сочувственно развели руками. Во второй вспомнили какую-то Оксану, но та работала далеко, на другом конце посёлка. Соломия уже начала тревожиться: вдруг девочка ушла слишком далеко, вдруг с матерью самой что-то случилось. У третьей, узкой лавки с запотевшими стёклами, из двери пахнуло тёплым хлебом, сладкой коркой и дрожжами, и Марта вдруг замерла, будто узнала сам запах утра…
