Утренний свет осторожно просочился сквозь мутное стекло и лег на лицо Олеси мягкой, почти невесомой полосой. Девушка еще не открывала глаз, но уже чувствовала, как пыльный воздух комнаты пахнет старым деревом, выстиранным бельем и чуть горьковатой сыростью. Золотистые пряди выбились из косы и рассыпались по подушке, подчеркивая хрупкость ее черт. В ней было что-то тихое, терпеливое, будто сама жизнь с ранних лет приучила ее не просить лишнего и не жаловаться громко.
Семнадцать лет она провела среди одинаковых стен детского дома. Там быстро учились довольствоваться малым: супом без добавки, чужими платьями, подшитыми на скорую руку, праздниками, которые заканчивались раньше, чем успевали согреть душу. Олеся привыкла улыбаться, когда хотелось плакать, и молчать, когда внутри поднималась обида. Но именно там, в тесных комнатах и холодных коридорах, она научилась держаться прямо, беречь крошечные радости и не отдавать судьбе последнее — надежду.
Иногда по выходным к другим детям приезжали взрослые. Они приносили пакеты с фруктами, теплые шарфы, новые игрушки, говорили ласковыми голосами, и чей-то смех звенел во дворе особенно звонко. Олеся в такие минуты пряталась у окна и представляла дом, где ее ждут не по расписанию, а всегда. Дом, в котором вечерами пахнет печеным тестом, на стол ставят большую миску с горячей едой, а за занавесками горит желтый свет, обещающий: ты не одна, тебе есть куда вернуться.
Но мечта всякий раз рассыпалась, стоило лишь обернуться к реальности. О своих родителях она почти ничего не знала. Иногда думала, что была ненужной с самого рождения; иногда убеждала себя, что случилась беда, после которой никто не смог ее найти. Эти мысли жгли сильнее любых обид. Без прошлого человек будто висит в воздухе: нет корней, нет истории, нет ответа на самый простой вопрос — откуда ты взялась и кому однажды была дорога…
