Чтобы понять, почему короткая фраза Богдана так резко выбила из меня воздух, нужно вернуться к тому, что было раньше. Легкой жизни у меня никогда не получалось. В молодости я успел поверить в простое, тихое счастье: скромная свадьба, несколько друзей, съемная квартира, большие планы, которым было тесно на маленькой кухне. Первая моя жена погибла через три месяца после венчания. Машина сбила ее на переходе среди белого дня, когда город жил обычной суетой и никто не думал, что один визг тормозов разорвет чью-то судьбу пополам.
В больничном коридоре пахло хлоркой, мокрой одеждой и безнадежным ожиданием. Дежурный врач долго смотрел в сторону, будто искал слова на стене. Потом наконец произнес тихо, почти виновато:
— Данило Романович, примите соболезнования. Ваша супруга была на очень раннем сроке беременности.
Я тогда не упал только потому, что рядом оказалась старая больничная тумба. Вцепился в ее край и не сразу понял, что пальцы побелели. Крика не было, слез тоже. Организм, наверное, решил, что боль слишком велика, и отключил все лишнее. Уже позже, дома, я часами сидел на полу у кровати и смотрел на ее тапочки, на кофту, брошенную на спинку стула, на расческу с несколькими волосками. Каждая вещь доказывала, что жизнь была рядом совсем недавно, но теперь исчезла так внезапно, что разум отказывался принять пустоту.
Слова врача о беременности жили во мне отдельно от слов о смерти. Они не соединялись, как две половины одной правды, а резали изнутри разными лезвиями. После этого восемь лет я не подпускал к себе личную жизнь. Уходил в стройки, переговоры, чертежи, бетон, железо, ночные расчеты. Там все казалось честнее. Если балка просчитана неверно, ее поведение видно. Если материал плохой, он рано или поздно себя выдаст. Люди же умели разрушаться молча и уходить так, что после них оставалась только тишина.
Во второй раз я женился осторожнее. Без юношеской уверенности, без громких обещаний, с надеждой на спокойную гавань. Она была старше меня на несколько лет — рассудительная, мягкая, умеющая не требовать от жизни невозможного. Наш брак продержался восемь месяцев. Однажды утром, за обычным завтраком, она потянулась за чашкой и вдруг осела на стул. Я успел подхватить ее, но это уже ничего не изменило. Разрыв аневризмы забрал ее мгновенно, прямо на кухне, среди запаха чая и теплого хлеба.
После похорон я долго не мог пить утренний чай. Казалось, во рту каждый раз снова появляется тот остывший привкус, с которым я сидел рядом с ее неподвижной рукой и ждал врачей, хотя уже понимал: ждать нечего. Люди говорили правильные слова — держись, время пройдет, ты сильный. Я ненавидел это слово. Сила не возвращала ни одну женщину, которую я потерял. Она лишь заставляла вставать утром, застегивать рубашку, выходить к людям и делать вид, что внутри не выгорела половина жизни.
После второй утраты во мне поселилась сухая настороженность. Я не стал жестоким, но стал слишком осторожным. Каждый ровный день казался мне не подарком, а паузой перед новым ударом. Поэтому, когда в моей жизни появилась Марьяна, я держался за нее так, как человек держится за единственную доску на темной воде…
