Звонок Богдана застал меня в рабочем кабинете. На столе лежали чертежи нового объекта, рядом — пачка договоров, которые нужно было подписать до конца недели. Еще утром я спорил с прорабом о сроках поставки и раздражался из-за мелочей, считая день обычным. Но после слов врача все стало неважным. «Марьяне ни слова». «Срочно». «Очень серьезно».
Из офиса я вышел почти не попрощавшись. Секретарь что-то спросила о совещании, я только махнул рукой и прошел к лифту. Дорога до клиники заняла меньше двадцати минут, но тянулась мучительно долго. В голове вспыхивали самые страшные диагнозы: опухоль, болезнь крови, сердце, угроза беременности. Мысль о том, что Марьяна могла тайно приходить к врачу и скрывать смертельную опасность, выворачивала меня изнутри. Руки скользили по рулю, а перед глазами стояло ее лицо в тот вечер, когда она показала тест.
На светофорах я ловил себя на том, что шепчу бессвязные просьбы — не молитву даже, а попытку договориться с миром, чтобы он не забирал у меня снова. Машины сигналили, кто-то подрезал, город жил своей раздраженной скоростью, а я впервые за много лет чувствовал себя не руководителем, не хозяином положения, а человеком, которому сейчас откроют дверь и скажут, что он опять опоздал спасти самое дорогое. В кармане пиджака лежали рабочие визитки, но ни должность, ни деньги, ни подпись не могли защитить меня от кабинета врача.
В медицинском центре царила мягкая повседневная тишина. Люди ждали приема, кто-то листал журнал, медсестра негромко разговаривала по телефону. Только для меня каждый шаг по коридору отдавался глухим стуком, будто я шел не по клинике, а по пустому тоннелю. У двери кабинета Богдана я остановился, сделал несколько вдохов и толкнул створку.
Черняк сидел за столом над двумя раскрытыми папками. Обычно живое, добродушное лицо приятеля казалось серым и старым. Он поднял глаза и не улыбнулся.
— Садись, Данило, — сказал он. — Говорить будем прямо. Без дружеских отступлений и без смягчений.
От этого тона пальцы сразу стали холодными. Я опустился на край стула, готовясь услышать приговор Марьяне. Богдан молча положил передо мной два бланка с печатями клиники. На одном была фамилия жены, на другом — моя.
— Если ты о беременности, я знаю, — быстро сказал я, цепляясь за последнюю надежду. — Она показала тест. Мы с ней… Мы ведь наконец дождались.
Я хотел, чтобы он сейчас выдохнул, хлопнул меня по плечу и сказал, что лаборатория ошиблась, что все не так страшно, что меня напугали зря. Но Богдан только подвинул ко мне мой бланк.
— Ее результат действительно подтверждает беременность, — произнес он медленно. — Но я вызвал тебя не для поздравлений. Сначала посмотри на свои показатели.
Цифры и медицинские термины расплывались перед глазами. Богдан объяснял спокойно, почти жестко: расширенное исследование показало полное, необратимое угасание моей репродуктивной функции. Не временное снижение, не слабую вероятность, не воспаление и не следствие усталости, а абсолютную невозможность естественного зачатия. Возраст, многолетний стресс, истощение организма — все сложилось в окончательный диагноз. Я несколько раз перечитал одну и ту же строку, будто мог взглядом изменить цифру. Бумага оставалась равнодушной. Марьяна не могла носить моего ребенка…
