Марьяна долго не могла произнести ни слова. Горло сжало так, будто она проглотила горячий камень. Внутри рушилась стена, которую она строила из стыда, страха и жалких оправданий: «он просто вспыльчивый», «у всех бывают трудности», «нельзя выносить семейное наружу». Левко притих у неё на плече, и впервые за долгое время Марьяна почувствовала рядом не судью, не обвинителя, не того, перед кем нужно оправдываться, а человека, который просто встал между ней и бедой.
— Что теперь будет? — спросила она почти шёпотом.
Василь Лукьянович осторожно забрал внука к себе. Левко сонно устроился у него на руках, как будто всегда знал: здесь безопасно.
— Теперь я верну вам спокойствие, — ответил отец. — То самое, которое должен был защитить раньше.
В квартире он уложил мальчика на диван, накрыл старым пледом и прошёл на кухню. Из ящика достал потрёпанный блокнот, где обычно записывал бытовые мелочи, телефоны мастеров и список лекарств. На чистой странице он начал быстро выводить фамилии и короткие пометки. Иногда останавливался, вспоминал номер, чертил возле имени короткую линию и снова писал. Марьяна стояла возле стола и не решалась ни спросить, ни сесть. Ей казалось, что стоит нарушить эту тишину, и отец снова станет прежним добрым пенсионером, а защита, которую она вдруг почувствовала, исчезнет. Домашняя тишина — тиканье часов, слабый шум воды в батареях, снежный скрип за окном — вдруг стала похожа на паузу перед бурей.
Утром Дениса Ковальчука вызвали к директору ещё у проходной. Он только успел приложить пропуск, как секретарь Соломия Петровна появилась рядом и сухо сообщила, что Борис Игнатьевич ждёт его немедленно. Никакой улыбки, никакой привычной вежливости — только короткий взгляд, после которого Денису стало неприятно в животе.
За двенадцать лет работы мастером участка его приглашали к директору всего несколько раз: поздравить за хороший показатель, разобрать аварию на линии, обсудить график. Сейчас в кабинете, помимо Бориса Игнатьевича, сидели начальница кадров Неля Валерьевна и незнакомый мужчина в тёмно-сером костюме. Он не выглядел злым. Он выглядел так, будто решение уже принято, а присутствующим осталось только оформить бумагу.
— Денис Андреевич, присаживайтесь, — сказал директор, не поднимаясь. — Это Глеб Станиславович Марченко, представитель головного комбината.
Денис сел на край стула. Ладони сразу стали влажными. Про головной комбинат на заводе говорили редко, но каждый понимал: если человек оттуда приходит лично, простыми разговорами дело не ограничивается.
— Проведена служебная проверка, — начал Глеб Станиславович ровным голосом. — Подтверждены нарушения внутреннего распорядка, использование ресурсов предприятия не по назначению, а также факты поведения, несовместимого с должностью мастера участка.
— Это бред, — вырвалось у Дениса. — Кто подтвердил? Я требую…
— Документы у нас есть, — Неля Валерьевна положила перед ним папку. — Вам предлагается уйти по собственному желанию. Это самый спокойный вариант для всех.
Он открыл папку. Заявление уже было напечатано, а сверху лежала служебная записка с такими формулировками, от которых у него пересохло во рту. Денис посмотрел на директора, ожидая, что тот хотя бы качнёт головой, даст знак, что всё можно обсудить.
— Борис Игнатьевич, вы меня знаете. Я здесь не первый год. Вы же понимаете, что это подстава.
Директор отвёл глаза к окну.
— Подписывайте, Денис Андреевич. Не делайте хуже.
Ручка в пальцах показалась чужой. Денис поставил подпись, чувствуя, как каждая буква отрезает его от привычной жизни. Он ещё пытался удержаться за мысль, что всё можно будет переиграть, что где-то найдётся начальник, который встанет на его сторону, но эта надежда рассыпалась прямо над подписанным листом. Ему хотелось вскочить, закричать, потребовать комиссию, но люди за столом смотрели так спокойно, что любой протест заранее выглядел бессмысленным.
В коридоре завода стало слишком светло и пусто. Рабочие здоровались неуверенно, кто-то тут же отводил взгляд. Денис шёл к выходу и слышал за спиной будущие разговоры, хотя никто ещё ничего не сказал вслух. В голове стучало одно: Марьяна. Её отец. Старик оказался не тем, за кого себя выдавал.
Домой он вернулся ещё до обеда. Марьяна кормила Левко кашей. Увидев мужа на пороге в такое время, она побледнела, но не вскочила и не начала оправдываться, как бывало раньше. Эта неподвижность разозлила его сильнее любых слов.
— Звони своему папаше! — Денис ударил кулаком по столу, и ложка подпрыгнула на блюдце. — Сейчас же звони. Пусть останавливает это. Меня выгнали, поняла? Из-за вас двоих выгнали!
Марьяна медленно вытерла руки полотенцем. Потом поставила тарелку так, чтобы Левко не дотянулся до края, и только после этого посмотрела на мужа.
— Я никому звонить не буду, — сказала она негромко. — Ты сам привёл всё к этому.
В её голосе не было прежнего испуга. Денис увидел это и будто сорвался с цепи. Он шагнул к ней и ударил по лицу. Удар был резкий, злой, больше от бессилия, чем от силы, но Марьяна качнулась и прижала ладонь к щеке.
Она не заплакала. Не опустила глаза. И это испугало его на мгновение сильнее, чем утренний кабинет.
— Я выкину тебя отсюда, — прошипел он. — И мальчишку твоего тоже.
Левко расплакался в стульчике. Денис, не взяв куртку, хлопнул дверью и ушёл. Марьяна осталась на кухне, слушая плач сына и собственное прерывистое дыхание. Щека горела, но вместе с болью поднималось что-то новое — ещё пугающее, ещё непривычное, но уже живое…
