Нормальную работу Денис так и не нашёл. После череды отказов его взяли на овощную базу в промышленной зоне, где воздух был пропитан запахом гнилой капусты, мокрого картона и выхлопов грузовиков. Знакомый объяснил просто: трудовую там изучать не станут, если человек готов таскать мешки и не опаздывать на смену.
Ночь начиналась для него поздно вечером и заканчивалась серым рассветом. Платили мало. После платы за комнату, еды и дороги оставалось столько, что Денис каждый раз пересчитывал мелочь в кармане и злился уже не на других, а на собственное бессилие. Впереди маячил суд, и он понимал: если назначат выплаты на ребёнка и компенсацию, выбраться будет почти невозможно.
Он покупал самые дешёвые макароны, хлеб по скидке, консервы без ярких этикеток. Часто шёл на базу пешком, чтобы не тратить деньги на проезд. По дороге мимо него проходили люди с пакетами, кто-то смеялся в телефон, кто-то торопился домой, и Денис вдруг ловил себя на зависти: у них был дом, куда они возвращались, а у него оставался только путь на ночную смену.
На базе он таскал мешки с картошкой и луком, поднимал ящики с капустой, грузил товар в фуры. К утру спина горела так, что он не мог сразу разогнуться. Бригадир, которого все называли Савкой, орал одинаково на всех — молодых, старых, трезвых, больных, новых и тех, кто работал там годами. Денис молчал. Его прежняя громкая злость здесь ничего не значила.
Раису Аркадьевну выписали через две недели. Врач Луценко выдал выписку, длинный список лекарств и сказал, что ей придётся оформлять инвалидность. До больничного крыльца она дошла медленно, останавливаясь почти через каждые несколько шагов. Руки дрожали, лицо стало серым и осунувшимся.
Денис встретил её у выхода. Она будто постарела сразу на много лет: ссутулилась, говорила мало, двигалась осторожно. Ещё недавно она входила в квартиру Марьяны так, словно уже владела ею, а теперь сама боялась каждого лишнего движения.
До общежития они доехали молча. Вечером сидели в маленькой комнате с облупленными обоями; общий туалет был в конце коридора, за стеной кто-то ругался, и оба понимали, что разговора не избежать.
— Я не смогу тебя содержать, мама, — сказал Денис, не глядя на неё. — У меня почти ничего не остаётся. Комната, еда, дорога. А после суда ещё будут деньги на Левко и компенсация. Я сам еле держусь.
Раиса Аркадьевна вглядывалась в сына и не находила в нём прежнего Дениса — уверенного, резкого, привыкшего брать. Перед ней сидел уставший мужчина с потухшими глазами и исцарапанными руками грузчика.
— Позвони тёте Варваре, — добавил он после долгой паузы. — Может, пустит к себе. У меня правда нет другого выхода.
Варвара жила далеко, в деревне, в старом доме с печным отоплением и колодцем во дворе. Сёстры не разговаривали несколько лет после ссоры из-за наследства. Раиса Аркадьевна долго держала телефон в руках, прежде чем набрать номер.
— Приезжай, раз уж так вышло, — сказала Варвара без радости. — Только не думай, что я стану вокруг тебя ходить. У меня своих забот хватает.
Раиса Аркадьевна собрала вещи в старую сумку. Денис отвёз её на автовокзал, потратив почти всё, что оставалось. Прощались они коротко, без объятий и лишних слов. Когда автобус тронулся, она смотрела через стекло на сына, стоящего под серым небом, и впервые ясно почувствовала, что между ними тоже что-то оборвалось.
Ирина узнала о падении Дениса от коллег. Сначала не поверила, потом уточнила у общего знакомого. Тот подтвердил: уволили, устроился грузчиком, жена подала в суд, мать больна. Ирина посмотрела на его непрочитанные сообщения и набрала коротко: «Не звони. Мне не нужны неудачники». После этого заблокировала его номер.
Через несколько дней рядом с ней уже появился Руслан, мастер соседнего участка, разведённый мужчина на «Тойоте Камри». Они встретились вечером в кафе, а потом Ирина выложила фотографию из его машины с подписью о новой жизни. Денис увидел снимок через чужой телефон в курилке овощной базы. Он долго смотрел на её улыбку и понял, что даже злости в нём больше не осталось…
