Дарья побледнела и сразу сказала, что Виктория наверняка врёт. Елена не стала спорить. Беременность могла оказаться правдой или уловкой, но в тот момент это уже ничего не меняло.
— Я слушала женщину почти твоего возраста и вдруг почувствовала полное равнодушие, — тихо продолжила она. — Мне стало безразлично, уйдёт он к ней или останется, родится у них ребёнок или нет. Я отдала двадцать три года человеку, который превратился для меня в пустое место. Хуже всего, что рядом с ним и сама постепенно стала такой же.
В материнских глазах Дарья увидела не привычную боль и не обиду, а твёрдость, которой прежде там не замечала.
— Я ушла окончательно. Пока не представляю, где буду жить и как всё устрою, но обратно не вернусь.
— А дом? Бабушкина квартира в центре?
— Дом оформлен на отца. Квартиру я продала десять лет назад, когда ему понадобились средства для компании. Он убедил, что это вложение в наше общее будущее, и я согласилась.
Дарья испуганно спросила, неужели у матери ничего не осталось. Елена пожала плечами: небольших накоплений должно хватить на первое время, а кроме того, у неё были здоровье, образование, работа и собственные руки. В сорок четыре года она не считала себя беспомощной.
— Ты принимаешь решение в таком состоянии, — возразила дочь, меряя тесную комнату тремя шагами от стены до стены. — Может, сначала нужно успокоиться?
Елена рассмеялась негромко и невесело.
— Даша, последние двадцать три года я как раз почти ничего не чувствовала. Сегодняшняя ночь стала первым живым переживанием за очень долгое время. И мне оказалось легче от того, что внутри ещё не всё умерло.
Говоря это, Елена сама удивлялась спокойствию голоса. За ночь она успела испугаться будущего, пожалеть себя, рассердиться на мужа и снова усомниться в решении. Но ни разу не захотела вернуться. Неизвестность пугала меньше, чем знакомые комнаты, где каждый предмет напоминал о добровольном молчании. Даже эта тесная комната с чужим шумом за стеной давала больше воздуха, чем дом, который она столько лет считала семейным.
На столе задрожал телефон, высветив имя Олега. Мать даже не протянула к нему руку. На вопрос, что они будут делать, если отец приедет, она спокойно ответила: дверь останется закрытой.
Затем Елена крепко обняла дочь, как делала в её детстве.
— Ты сейчас, наверное, думаешь, что я разрушаю семью, не поговорив с ним и не дав последнего шанса. Но разрушать уже нечего. Мы годами поддерживали видимость ради тебя, хотя именно такая ложь и ранила бы тебя сильнее всего.
У Дарьи задрожали губы. Она призналась, что всегда считала родителей обычной, нормальной парой. Елена ответила, что они и выглядели нормальными — такими же, как многие семьи, научившиеся прятать несчастье за закрытыми дверями.
Олег прислал несколько сообщений: требовал разговора, обещал всё объяснить, называл случившееся недоразумением. Елена набрала единственную фразу: «Объясняйся с Викторией. Мне больше не нужны твои версии».
— А если она действительно ждёт ребёнка? — спросила Дарья.
— Тогда у тебя появится брат или сестра. Но разбираться с этим будет уже не мне.
Дочь обхватила колени, как когда-то во время грозы, и спросила, обязана ли она помирить родителей или поговорить с отцом. Елена сразу запретила ей брать на себя чужую вину. Ошибки совершили взрослые, а Дарья была единственным, что они с Олегом сделали правильно.
За окном окончательно рассвело. День был серым, мокрым и бесцветным, но всё-таки новым. Елена не чувствовала ни радости, ни облегчения; вместо них внутри появилось свободное пространство, пока пугающее своей неизвестностью. Ей предстояло решить, где жить, как оформить развод и чем заполнить оставшиеся годы, однако впервые ответы зависели только от неё.
Неожиданно она сказала, что хочет позвонить матери. Дарья удивилась: после похорон деда они не разговаривали семь лет. Елена посмотрела на мокрые крыши, голые деревья и выцветшее небо и тихо произнесла, что скажет Валентине Степановне главное — мать во многом оказалась права…
