Несколько дней коробка оставалась закрытой. Максим видел её на столе всякий раз, когда заглядывал пожелать спокойной ночи, и постепенно убеждал себя, что снова ошибся. Он дал Софии дом, защищал её, следил за учёбой, водил к врачам, но не сумел освободить от прошлого. По ночам из-за стены иногда доносились сдавленные рыдания. Тогда он подходил к двери, подолгу стоял в коридоре и боролся с желанием войти. Он знал: внезапное прикосновение могло напугать её ещё сильнее, а ни одно утешение не проникало сквозь возведённую ею стену.
В дождливое воскресенье из комнаты Софии донёсся непривычный шорох. Максим осторожно приоткрыл дверь и увидел её на полу среди белых листов. В пальцах девушки был чёрный карандаш. Она водила им с такой силой, что грифель временами ломался, оставляя на бумаге крошки. Резкие линии сталкивались, расходились острыми углами, закручивались в тяжёлые спирали. Это не походило на попытку изобразить предмет или человека. Скорее, София выпускала наружу нечто, что десять лет давило на неё изнутри.
Максим остался у порога. Её губы были сжаты, брови сошлись у переносицы, дыхание стало быстрым и неровным. Он боялся даже переменить позу, чтобы не разрушить этот хрупкий миг. Впервые дочь говорила с ним — не голосом, а нажимом карандаша, чёрными пятнами и порванной бумагой.
Когда поздним вечером София уснула, он собрал листы. На каждом повторялся почти одинаковый хаос: жирные штрихи, вдавленные в бумагу, ломкие дуги, углы, похожие на осколки. Сюжета не было, но чувство читалось отчётливо. Перед Максимом лежали не каракули, а следы боли, которую девочка носила в себе половину жизни. От этой мысли ему стало тяжелее, чем от просмотра старых материалов дела.
Он разложил рисунки на кухонном столе в том порядке, в каком они лежали на полу. Одни были почти полностью покрыты графитом, на других оставались большие белые пространства. Максим замечал, что нажим усиливался к центру, а затем внезапно обрывался, будто руке не хватало сил продолжить. Несколько листов София порвала сама, но не выбросила. Он ничего не переставлял и утром вернул всё на прежнее место. Ему хотелось спросить, можно ли сохранить рисунки, однако любой прямой вопрос мог превратить свободное действие в обязанность. Поэтому Максим просто оставил рядом новые карандаши взамен сломанных.
В последующие дни София рисовала только тогда, когда оставалась одна. Максим слышал знакомый шорох за стеной и радовался ему, одновременно пугаясь того, что появится на бумаге. В её поведении почти ничего не изменилось: те же тихие шаги, аккуратные движения, беззвучные ужины. Но теперь между ними существовал ещё один способ общения, пока недоступный ему полностью. Он понимал, что должен научиться читать этот язык осторожно, не превращая каждую линию в допрос.
На следующий день он встретился с Богданом Савчуком, своим давним другом и коллегой. Они начинали службу почти одновременно, работали бок о бок и не раз вытаскивали друг друга из трудных ситуаций. Богдан был общительным, лёгким на подъём человеком; именно он когда-то одним из первых поддержал решение Максима удочерить Софию.
В небольшом кафе Максим положил перед ним несколько рисунков. За окном торопились прохожие, за соседним столиком смеялись студенты, а здесь, между чашками остывающего кофе, лежало безмолвное свидетельство чужого кошмара.
— Она наконец взяла карандаши, — сказал Максим. — Посмотри внимательно.
Богдан перебрал листы и ободряюще кивнул.
— Это уже шаг. Наверное, так выходят эмоции. Есть же лечение рисованием.
— Ты видишь только беспорядочные линии?
— А что ещё я должен увидеть? — Богдан отодвинул рисунки. — Не превращай каждую черту в улику. Ты десять лет живёшь тем делом и никак не позволяешь себе остановиться.
Максим ответил, что не сможет успокоиться, пока убийца семьи Гнатюк остаётся на свободе. Он снова принялся рассматривать листы и заметил тонкую дугу, отличавшуюся от остальных штрихов. Она была проведена медленнее, с ровным нажимом, и повторялась на трёх рисунках. Линия напоминала неровный след на человеческой коже — старый или свежий шрам. Максим поднял голову. Богдан спокойно размешивал сахар, словно разговор давно перестал его интересовать. Следователь заставил себя отвернуться, но странная отметина уже удерживала его внимание, обещая смысл, которого он пока не понимал…👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» под рекламой👇👇👇
