Пятнадцать лет в системе научили его одному. Из любой ситуации есть выход. Нужно только найти правильные слова.
Правильную цену. Правильное давление. Этот мужик.
Кто он? Друг семьи, — сказал. Значит, не случайный. Значит, есть эмоции.
Есть слабость. На эмоциях люди делают ошибки.
— Мужик, — сказал он в снег.
— Давай нормально поговорим. Как мужик с мужиком.
— Говори.
— Ты же понимаешь, что это не закончится здесь. У меня люди. Серьезные люди. Если со мной что-то случится, они найдут. И тебя, и её.
— Имена.
— Какие имена?
— Тех, кто тебя крышует.
— Ты начал говорить.
— Начальник дорожной полиции. Следователь. Кто ещё?
Мельник помолчал. Соображал, говорить или нет.
Если скажет, этот мужик может до них добраться. Если не скажет, что тогда?
— Зачем тебе?
— Затем.
— Ты их не достанешь. Они — система, а ты — один.
— Имена.
Савченко подошел ближе.
Присел рядом с Мельником на корточки. Положил ствол автомата ему на затылок. Холодный металл на коже.
— Я задаю вопрос один раз, — сказал он тихо.
— Ты отвечаешь. Или я стреляю и спрашиваю следующего. Твой выбор.
— Ты не выстрелишь. Это убийство. Тебя посадят.
— Кто посадит?
— Твои люди.
Мельник молчал.
— Вот именно, — продолжал Савченко.
— Твои люди — это твоя защита.
— А без тебя они просто чиновники, которые брали деньги. Им выгоднее забыть, что ты существовал.
— Ты не понимаешь, как это работает.
— Понимаю. Я 23 года служил в местах, где такие, как ты, были расходным материалом. Вас используют, пока удобно. Потом списывают.
Мельник молчал. Думал.
— Последний раз, — сказал Савченко.
— Имена.
Молчание. Долгое. Тяжёлое.
— Коваленко, — сказал Мельник наконец.
— Подполковник Валерий Коваленко. Начальник районной дорожной полиции. Он получает долю с каждой точки на трассе.
— Дальше.
— Литвиненко. Майор Роман Литвиненко. Следователь. Закрывает дела, если кто-то жалуется.
— Ещё.
— Шевченко. Даниил Шевченко. Депутат местного совета. Он…
Мельник замялся.
— Он главный. Коваленко и Литвиненко — его люди. Я тоже его.
— Депутат знает про девушек?
Молчание.
— Знает?
— Да, — выдохнул Мельник.
— Знает. Одобряет. Иногда… Иногда сам приезжает.
Савченко закрыл глаза на секунду.
Внутри что-то сжалось. Холодное. Тяжелое.
— Сколько девушек было?
— Не знаю точно. Примерно… За пять лет…
Мельник сглотнул.
— Может, пятнадцать. Может, двадцать. Что с ними стало?
— Не все. Некоторых отпускали. Вначале. Которые обещали молчать. А остальные…
Молчание.
— Остальные…
— Лес большой, — сказал Мельник тихо.
— Лес. Там не находят.
Савченко смотрел на затылок этого человека. На редеющие волосы.
На родинку у уха. Обычный человек. Отец, наверное.
Муж. Сосед, с которым здороваются во дворе. И… Убийца.
Серийный убийца в погонах.
— Где тела?
— Разные места. Мы не возвращаемся туда, где уже были.
— Кто решал? Кого отпустить, кого нет?
— Я. Обычно я.
— По какому принципу?
Мельник помолчал.
— Те, кто сильно сопротивлялся. Кто видел наши лица при свете. Кто мог опознать. Местные. Почти всегда. Приезжих иногда отпускали. Всё равно не найдут. Не докажут.
— Эта девушка местная?
— Сказала, что едет в соседний город. К матери. Значит, местная.
— И ты собирался её убить?
Это был не вопрос, а утверждение.
— Да, — сказал Мельник.
Кравченко, который лежал рядом, издал какой-то звук. То ли стон, то ли всхлип.
— Капитан? — начал он.
— Заткнись, — сказал Мельник.
— Нет, пусть говорит, — сказал Савченко.
— Что хотел сказать?
— Я не… Я не убивал никого. Это все он, Мельник. Я только… Я просто делал, что говорили.
— Ты держал девушек, пока их насиловали?
— Я…
— Ты знал, что потом их убивают?
— Я не думал.
— Не думал?
Савченко встал, подошел к Кравченко. Тот лежал, вжавшись в снег, как будто хотел провалиться сквозь землю.
— Сколько раз?
— Что?
— Сколько раз ты… не думал?
Кравченко молчал.
— Отвечай.
— Много, — прошептал он.
— Много раз.
Савченко стоял над ними и чувствовал, как внутри поднимается что-то темное. Не злость.
Злость он умел контролировать. Что-то другое. Холодное.
Методичное. Он видел таких на войне. Людей, которые убивали мирных жителей и говорили «нам приказали».
Людей, которые насиловали и говорили «она сама хотела». Людей, которые резали детей и говорили «это война». Он знал, что с ними делать.
— Встать, — сказал он.
Мельник и Кравченко медленно поднялись. Снег налип на форму, на лица.
Руки за спину. Они выполнили. Савченко достал веревку.
Связал Мельнику руки. Туго. Профессионально.
Узлом, который невозможно развязать без ножа. Потом Кравченко.
— Идём.
— Куда? — спросил Мельник.
— В лес.
— Зачем?
Савченко не ответил.
Толкнул его в спину стволом автомата. Они пошли. Мельник впереди.
Кравченко за ним. Савченко сзади. Прочь от поляны.
Глубже в деревья. Снег хрустел под ногами. Луна вышла из-за туч.
Холодный белый свет. Длинные тени. Через пятьдесят метров Савченко остановил их.
— Здесь.
Мельник обернулся. Посмотрел на Савченко.
Глаза в глаза.
— Ты собираешься нас убить?
— Да.
— Тогда ты ничем не лучше нас.
Савченко смотрел на него несколько секунд.
— Разница есть, — сказал он.
— Вы убивали невинных. Я убью виновных. Это не тебе решать. Сегодня решать мне.
Мельник выпрямился. Что-то изменилось в его лице. Страх ушел.
Осталась только усталость. Принятие.
— Сделай это быстро, — сказал он.
— Хотя бы быстро.
Савченко покачал головой.
— Нет.
— Почему?
— Потому что те девушки кричали, а вы знали, что потом их убьют.
Мельник побледнел.
— Откуда ты?
— Твой сержант рассказал. Левченко. Он много чего рассказал, пока плакал.
— Он врёт, — сказал Мельник.
— Нет. Он слишком напуган, чтобы врать.
Кравченко начал дрожать. Крупная дрожь, которую невозможно скрыть.
— Я не хочу умирать, — сказал он.
— Пожалуйста. Я сделаю все, что хочешь. Дам показания. На всех. На Коваленко. На Литвиненко. На Шевченко.
— Я все расскажу.
— Ты расскажешь в любом случае, — сказал Савченко.
— Вопрос в том, как именно ты умрешь.
— Нет. Нет. Пожалуйста.
Кравченко упал на колени.
Слезы текли по его лицу. Взрослый мужик, боксер, здоровый как бык, плакал, стоя на коленях в снегу.
— Я не хотел. Это все Мельник. Он заставлял. Он угрожал.
— Ты мог уйти.
— Не мог. Он бы меня убил.
— Значит, ты много раз выбирал свою жизнь вместо их жизней.
Кравченко не ответил, только плакал.
Мельник смотрел на него с презрением.
— Заткнись, — сказал он.
— Умри как мужик, а не как баба.
— Я не хочу умирать.
— Никто не хочет. Но все умирают.
Савченко слушал этот разговор. Смотрел на двух людей перед собой. Одного, который принял свою судьбу.
И другого, который молил о пощаде. Он думал о Катьке, о её глазах — глазах Михаила. О том, что могло случиться, если бы он не остановился на той трассе.
Он думал о других девушках. О тех пятнадцати или двадцати, которые не вернулись домой. У каждой была мать, которая ждала.
Отец, который искал. Жизнь, которую отняли вот эти двое. Он принял решение.
— Кравченко, — сказал он.
— Расскажи мне про каждую. По порядку. Когда, где, как звали.
— Я не помню имен.
— Тогда описание. Возраст. Внешность. Все, что помнишь.
— Зачем?
— Затем, что их семьи имеют право знать. Затем, что у них должны быть могилы.
Кравченко смотрел на него снизу вверх.
Слезы замерзли на щеках.
— Если расскажу, ты меня отпустишь?
— Нет.
— Тогда зачем мне рассказывать?
Савченко присел перед ним на корточки.
— Потому что есть разница между быстрой смертью и медленной. Потому что я видел, как умирают люди, и могу сделать это по-разному. Ты выбираешь.
Кравченко сглотнул.
— Первая, — начал он.
— Первая была три года назад. Летом. Блондинка, молодая, лет восемнадцать. Ехала автостопом из одного города в другой. Мы подобрали её ночью.
Он говорил двадцать минут. Савченко слушал, не перебивая.
Запоминал каждое слово, каждую деталь. Имена, которые Кравченко все-таки вспомнил, некоторые. Места, где оставляли тела.
Четырнадцать девушек за три года. Четырнадцать жизней, оборванных вот этими руками. Когда Кравченко закончил, наступила тишина.
Только ветер в деревьях и далекий гул трассы.
— Спасибо, — сказал Савченко.
— Это важно.
Потом он встал и поднял автомат.
— Подожди, — сказал Мельник.
— Ты ведь был военным, да? Я вижу по тебе. По тому, как двигаешься, как говоришь. Офицер, наверное. Спецназ.
Савченко не ответил.
— Я тоже служил, — продолжал Мельник.
— В пехоте. Ничего особенного. Но я знаю, что такое приказ. Знаю, что такое система.
— К чему ты ведешь?
— К тому, что мы оба винтики. Ты выполнял приказы там, я здесь. Разница только в форме.
Савченко смотрел на него долго.
— Нет, — сказал он наконец.
— Разница в другом. Я убивал врагов. Ты убивал своих.
— Своих?
— Девушек. На своей земле. В форме защитника закона.
— Они не были моими.
— Они были чьими-то?
— Дочерями, сестрами, невестами. Они были людьми.
Мельник усмехнулся.
— Люди. Какие они люди. Шлюхи автостопные. Сами в машину садились.
Савченко ударил его прикладом в лицо. Мельник упал в снег.
Захрипел.
— Вставай.
Мельник поднялся с трудом.
Из разбитой губы текла кровь.
— Нервный ты, — сказал он, сплёвывая.
— Для военного нервный. Ты меня не знаешь. Знаю таких. Герои, защитники. А потом приезжаете домой и понимаете, что здесь все другое. Что нет героев, нет защитников. Есть только те, кто наверху. И те, кто внизу. И чтобы не быть внизу, нужно делать то, что делаем мы.
Савченко смотрел на него.
На обычное лицо. На обычные глаза. Человек, который мог бы быть соседом, коллегой, случайным попутчиком в поезде.
— Ты веришь в то, что говоришь? — спросил он.
— Да.
— Тогда ты уже мертв. Давно. Просто ещё не знаешь об этом.
Савченко поднял автомат.
Кравченко закричал. Высоким, визгливым криком. Бросился бежать.
Со связанными руками. Спотыкаясь о корни. Савченко дал ему пробежать десять метров.
Потом выстрелил. Один раз. В спину.
Кравченко упал лицом в снег. И больше не двигался. Мельник смотрел на тело своего подчиненного.
Лицо не изменилось. Все та же усталость. Все то же принятие.
— Моя очередь? — спросил он.
— Да.
— Сделай одолжение. Скажи, как тебя зовут.
— Зачем?
— Хочу знать, кто меня убил.
Савченко помолчал.
— Савченко. Виктор Савченко.
— Савченко, — повторил Мельник.
— Запомню. Там, куда я иду, запомню.
— Там, куда ты идешь, — сказал Савченко.
— Тебе будет не до меня.
Он поднял автомат.
— Последний вопрос, — сказал Мельник.
— Та девушка, которую ты забрал, кто она тебе?
— Дочь друга. Он погиб на войне, прикрывая мой отход.
— Я обещал присматривать за его семьей.
Мельник кивнул.
— Ясно. Значит, всё-таки личное.
— Да. Личное.
Савченко выстрелил.
Мельник упал рядом с Кравченко. Два тела в снегу, два темных пятна на белом. Савченко стоял над ними несколько секунд, потом опустил автомат.
Тишина, ветер, луна. Он развернулся и пошел обратно к поляне. Катя сидела в внедорожнике, как он сказал…
