Соня была уверена: в трясине погибает собака. О том, что она рискует жизнью ради дикого зверя, девочка не думала. Ей было десять лет, и сейчас для неё существовал только этот жалобный звук, едва долетавший из камышей. Он напоминал всхлипывание потерявшегося малыша. Среди комариного гула и стрекота кузнечиков его легко было не расслышать, но Соня уже остановилась и всматривалась в заросли.
Июльское солнце раскалило посёлок, куда недавно переехала её семья. Даже возле болота не чувствовалось прохлады: от тёмной воды тянуло затхлостью, горячий воздух почти не двигался. Отец, егерь Андрей, запрещал дочери подходить сюда. Соня помнила запрет, однако снова раздался стон, и она шагнула с сухой земли туда, где под кроссовками сразу захлюпала грязь.
Большой серый зверь погрузился в топь почти до шеи. На выступавшей кочке лежала тяжёлая голова, мокрая шерсть слиплась, облепленная тиной. Он уже не бился и не пытался подняться. Только уши едва заметно вздрагивали. От этой неподвижности Соне стало страшнее, чем от самого болота: казалось, ещё немного — и помогать будет некому.
Поблизости не оказалось ни души. Девочка попробовала подступить ближе, но грязь тут же потянула ноги вниз. Пришлось отпрянуть. Почти одновременно зверь опять подал голос, настолько слабый, что Соня скорее угадала его, чем услышала. Она закусила губу и подобрала длинную сухую ветку. Может быть, под жидкой грязью есть что-то твёрдое, на что получится опереться? Ветка целиком ушла в трясину, не встретив сопротивления.
И только тогда Соня различила возле задней лапы ржавое железо. Через грязь проступили дуги огромного капкана. Стальные зубья держали зверя, не давая выбраться, пока болото медленно затягивало его. Кто-то поставил здесь ловушку и оставил живое существо умирать. Девочку захлестнула злость. Уйти после этого означало бы согласиться с тем, что произошло.
К краю топи она стала стаскивать сухие ветви, а затем и доски, уцелевшие от старого разрушенного мостика. Из них понемногу складывался непрочный настил. Работа шла мучительно медленно. Уже миновал час, за ним второй; солнце по-прежнему обжигало спину, на ладонях саднили ссадины. Соня двигалась дальше, подкладывая дерево туда, где иначе нельзя было поставить ногу. Теперь она смотрела только перед собой, на следующий небольшой участок, который предстояло преодолеть.
Когда настил наконец довёл её до кочки, зверь на мгновение приподнял веки. Взгляд оставался мутным и безучастным; глаза сразу закрылись снова. Соня опустилась на колени. Вблизи капкан выглядел ещё страшнее: металл глубоко врезался в лапу. Девочка взялась за дуги и потянула, однако пружина не уступила. Она дёрнула ещё раз, чувствуя, как беспомощная злость сменяется отчаянием. По мокрому от пота лицу потекли слёзы.
В памяти вдруг возник отцовский чулан и похожая железная ловушка, устройство которой Андрей когда-то ей показывал. Давить следовало на пружины, причём всем весом. Соня осторожно упёрлась ногами в ржавый металл и нажала. Не получилось. Тогда она подпрыгнула, снова обрушив на него всю свою тяжесть. Пришлось повторить попытку. Наконец раздался скрежет, и сомкнутые челюсти разошлись.
Освобождённая лапа осталась лежать неподвижно. Зверь потерял сознание. Соня обняла его за шею, упёрлась ногами в настил и начала вытягивать. Мокрое тело поддавалось с трудом; ей приходилось напрягаться изо всех сил ради каждого короткого движения. Отступая по своей ненадёжной дорожке, она тащила его к траве и уже не пыталась думать, хватит ли сил до конца.
На твёрдой земле Соня рухнула рядом с ним. Несколько мгновений она только пыталась отдышаться, а потом испугалась его тишины. Столько труда, столько страха — неужели всё напрасно? Прижавшись ухом к груди зверя, девочка замерла. Под шерстью слабо и ровно стучало сердце. Она слушала, всё ещё боясь, что успела слишком поздно. Но слабые толчки повторялись, и каждый из них понемногу успокаивал её. Уже не нужно было всматриваться в неподвижную морду, пытаясь угадать ответ: Соня слышала, как продолжалась чужая жизнь. Значит, она успела. Он был жив, хотя внешне ничто не выдавало этого…
