Якимыч велел выбирать имя без хитрости: простое, неприметное, такое, чтобы не цеплялось за память. Легенду тоже надо было придумать простую. Эвакуированная. Документы потеряны в дороге. Муж погиб. Детей нет. Таких женщин после войны было много, и никто не любил задавать им лишних вопросов.
Так появилась Галина Тарасовна Мельник, тридцати лет, уроженка южного города, вдова, бездетная. Якимыч заполнял документы красивым старым почерком, ровным и уверенным, как у человека, который когда-то писал прошения, письма, жалобы и давно понял цену каждой букве. Откуда у него печати, Дарина не спросила: ответ мог оказаться опаснее самого незнания.
Три дня она жила у старика. Ела, спала, возвращалась к себе по кускам. На четвертый день Якимыч сказал, что пора: скоро ледоход, реки вскроются, и тогда пройти будет невозможно. До большого северного города оставалось примерно семьсот километров. Идти надо вдоль реки, но не по самому льду, а по берегу, держась леса. Медленнее, зато безопаснее.
Он дал ей карту, нарисованную от руки, грубую, но подробную: стоянки, места, где можно найти воду, заимки, дома «своих». В городе отметил адрес Раисы Назаровны. Надо было сказать, что она от Якимыча, — этого хватит.
Прощались они тихо. Старик обнял Дарину так, как отец обнимает дочь, которую уже не сможет защитить дальше порога. Он велел идти с Богом и помнить: если поймают, она его не знает. Она кивнула. Оба понимали, что при поимке его не спасут ни возраст, ни прошлые заслуги, ни глухая тайга.
Дальнейшая дорога была странной. После первых недель, где каждый день висел над пропастью, теперь путь казался почти возможным. Да, было холодно. Да, голод не уходил. Да, страх жил под ребрами. Но у нее были маршрут, одежда, немного еды, документы и, главное, надежда, похожая на тонкую нитку, которую нельзя выпускать из пальцев.
Тайга, однако, не терпит самоуверенности. Ближе к сороковому дню побега, когда до большого северного города оставалось меньше трехсот километров, Дарина провалилась под лед. Она шла у края реки, где поверхность казалась крепкой. Но снизу ее подмывали теплые ключи, сверху маскировал снег. Раздался хруст — и она уже по пояс в черной воде.
Холод сжал ее мгновенно. Мышцы перестали слушаться, дыхание оборвалось. Она пыталась выбраться, но лед крошился под руками. Впервые за весь побег ее накрыла настоящая, животная паника. Не лагерный страх, не страх погони, а голое знание: сейчас она умрет в этой воде, и никто не узнает, где.
Потом пришла мысль об Оксане. Дочь будет думать, что мать исчезла, бросила, не вернулась. Эта мысль подняла Дарину сильнее любых рук. Она била по льду, кричала, выла, цеплялась ногтями и каким-то образом выбралась. Очнулась уже на берегу. Одежда стала ледяным панцирем.
Нужен был огонь. Она нашла одно сухое место, одну сухую спичку. Руки дрожали и не слушались. Первая попытка сорвалась. Вторая вспыхнула и тут же погасла от ветра. Третья спасла ей жизнь. Костер занялся. Дарина сидела, завернувшись в полусухую парку, и смотрела, как над ветками поднимается дым. Если бы тогда пришла погоня, она, возможно, даже не смогла бы побежать.
К огню вышла лиса — рыжая, тощая, с облезлым хвостом. Села напротив и стала смотреть на пламя. Дарина бросила ей кусок вяленого мяса. Лиса схватила, убежала, но через час вернулась и снова уселась на то же место. Так они и просидели ночь: две изгнанницы у одного костра. Утром одежда высохла. Дарина затушила угли, поблагодарила зверька за компанию, и лиса, будто поняв, скользнула в лес.
До большого северного города оставалось около двухсот километров. Для человека, сидящего в теплой машине, это несколько часов дороги. Для Дарины весной 1949 года — почти вечность. Снег начал подтаивать, превращая землю в вязкую смесь воды, льда и прошлогодней листвы. Ноги проваливались, унты тяжелели, каждый шаг отдавался болью в ступнях. За день удавалось пройти пятнадцать километров, иногда меньше.
Но главной опасностью стали не расстояние и не усталость. Чем ближе был город, тем чаще попадались люди: лесорубы, охотники, геологические партии, редкие обозы, собачьи упряжки. А среди людей могли быть глаза и уши лагерной системы. Один неверный взгляд, одно лишнее слово, слишком долгий ответ — и все, что она вынесла, могло оборваться за несколько минут.
Первая проверка случилась на третий день после падения под лед. Дарина шла по лесной дороге и услышала скрип полозьев. Собачья упряжка приближалась быстро. Спрятаться было негде: вокруг редколесье, чистый снег, открытое пространство. Бежать — значит признаться. Она заставила себя идти навстречу.
На нартах сидели двое: местный мужчина в теплой традиционной одежде и служащий в форме. Не из лагерной охраны, кажется, лесничий, но форма всегда означала риск. Упряжка остановилась. Служащий спрыгнул, подошел ближе и протянул руку за документами.
Дарина достала паспорт на имя Галины Тарасовны Мельник. Руки почему-то не дрожали, хотя воздух не проходил в грудь. Лесничий долго смотрел на фотографию, потом на лицо. Фото было не ее, но Якимыч уверял, что на таких снимках все измученные женщины похожи. Главное — возраст.
Он спросил, откуда она идет. Дарина ответила так, как репетировала: из небольшого поселка, в большой северный город, к больной сестре. Денег на транспорт нет, а после войны сестра осталась единственной родней. Она опустила глаза, чтобы не дать ему слишком внимательно прочитать страх. Местный что-то сказал лесничему на своем языке. Тот хмыкнул, вернул паспорт и велел быть осторожнее: вокруг, мол, беглые из лагерей.
Дарина изобразила испуг. Сказала, что думала, будто в тайге безопаснее, чем на дорогах. Лесничий усмехнулся: в тайге, милочка, безопасно не бывает. Ночью не ходите. Они уехали. Дарина еще несколько минут стояла посреди дороги, чувствуя, как колени начинают дрожать только теперь, когда опасность миновала.
Через два дня она вышла к поселку лесорубов. Обход стоил бы лишних суток, а еды почти не осталось. Дарина решила идти через поселок. Там было тихо. Лаяли собаки, из трубы одного дома шел дым. Женщина с ведрами вышла к колодцу и посмотрела на нее с любопытством, но промолчала. Из другого дома высунулся краснолицый мужчина, крикнул что-то неразборчивое. Дарина ускорила шаг.
У самой окраины ее окликнул парень в телогрейке, без шапки, с мокрыми от пота волосами. Спросил, откуда она. Дарина повторила историю про сестру. Парень сказал, что до большого города еще дня три-четыре, и предложил довезти на попутном грузовике, который пойдет утром. Искушение было почти физическим: несколько часов в кузове вместо дней боли. Но транспорт означал документы, вопросы, чужие глаза. Она поблагодарила и отказалась, сказав, что привыкла пешком. Парень пожал плечами и предупредил про волков.
Волки действительно пришли той же ночью. Сначала вой был дальним, протяжным, потом голоса приблизились. Дарина забралась на дерево — старый охотничий прием, о котором слышала еще от Тимофея Даниловича. Всю ночь она сидела на суку, вцепившись в ствол. Внизу двигались тени, среди деревьев вспыхивали и гасли глаза. К утру стая ушла. Спускаться было больно, пальцы не разгибались, но дорога ждать не могла.
Еще через несколько дней до большого северного города оставалось около пятидесяти километров. Силы кончались. Вяленое мясо было съедено, лепешки почти закончились. Ноги распухли так, что каждый шаг казался ударом. Снова пришли видения: Оксана, Павел, Ольга Кирилловна. Они будто шли рядом, говорили с ней, и Дарина ловила себя на том, что отвечает вслух. Она пугалась собственного голоса. Если кто-то увидит, примет за безумную.
И тогда на дороге появилась повозка с дровами. Правил ею пожилой местный мужчина. Он остановился, долго посмотрел на Дарину и сказал на понятном ей языке, что она ищет Раису Назаровну: третий дом от почты, а на вопрос, кто привез, надо ответить — человек с дровами. Потом тронул лошадь и уехал, не обернувшись.
Кто его послал, Дарина так никогда и не узнала. Может, Якимыч сумел передать весть. Может, существовала целая цепочка людей, помогавших беглым. А может, старик просто увидел изможденную женщину и пожалел. В тайге милосердие иногда появлялось без объяснений.
Раиса Назаровна оказалась полной женщиной лет шестидесяти, с добрым лицом и быстрыми, уверенными движениями. Она открыла дверь, окинула Дарину взглядом и втянула в дом без лишних вопросов. Только спросила, от Якимыча ли она. Услышав «да», велела идти в баню. Потом, сказала, поговорим.
Горячая вода и мыло стали почти чудом. Дарина плакала, смывая с себя два месяца страха, копоти, крови, снега и чужих прикосновений. Раиса Назаровна принесла чистое платье и сказала, что размер, кажется, подойдет. Не первую, добавила она, принимаю.
За ужином — настоящий борщ, картошка, кусочек мяса — хозяйка рассказала свою правду. Ее мужа, бывшего начальника местной милиции, расстреляли в 1937 году. Сама она чудом избежала ареста, потому что ее предупредили свои. С тех пор помогала тем, кого перемалывала та же машина. Но оставаться в городе Дарине было нельзя: здесь знали чужих в лицо. Ее надо было отправлять дальше.
Три дня Дарина жила у Раисы Назаровны. Она отсыпалась, ела маленькими порциями, потому что желудок отвык от нормальной пищи, училась снова смотреть в зеркало и узнавать в отражении не лагерный номер, а женщину. На четвертый день хозяйка принесла билет на пароход и справку. Дарина должна была ехать как ее племянница, к родственникам на свадьбу. На пароходах проверки случались реже, а документы у нее теперь были достаточно убедительными.
Расставаться оказалось тяжелее, чем Дарина ожидала. За несколько дней Раиса Назаровна стала ей не просто укрытием, а живым доказательством: люди еще существуют. Не только надзиратели, доносчики, начальники и испуганные молчуны, но и те, кто открывает дверь, когда за этой дверью может стоять смертельная опасность. Дарина благодарила ее шепотом, почти стыдясь бессилия слов. Раиса Назаровна сказала, что благодарить надо не ее, а тех, кто довел ее до порога, и саму себя — за то, что дошла.
Пароход отходил утром. Дарина стояла на палубе и смотрела, как берег медленно отодвигается, становится полосой, потом пятном. Два месяца ледяного ада оставались позади, но свобода еще не была свободой. Нужно было раствориться в большом месте, найти работу, получить прописку, стать Галиной Тарасовной Мельник так убедительно, чтобы никто не услышал под этим именем Дарину Левченко. И главное — когда-нибудь узнать, что стало с Оксаной.
В большом дальнем городе ее встретила Наталя, племянница Раисы Назаровны, молодая учительница с усталым лицом и ясными глазами. Она приняла Дарину как родную, помогла устроиться в общежитие при текстильной фабрике, нашла работу уборщицей. Низкая должность никого не интересовала, а значит, была безопасной. Документы приняли. Прописку оформили. Галина Тарасовна Мельник начала существовать официально.
О прошлом Дарина не рассказывала никому, даже Натале. Но прошлое не уходило. Ночами ей снились бараки, карцер, лед на полу, лица женщин, сложенных за стеной, Ганна, исчезающая в темном коридоре. Днем она вздрагивала от резкого стука, от шагов за спиной, от слова «проверка». Однажды на фабрике начали сверять документы после кражи со склада, и Дарина три ночи не спала, готовая уйти в любой момент, хотя идти уже было некуда.
Потом пришло известие об Оксане. Наталя, пользуясь своими связями, выяснила, что девочку удочерила семья военного из далекого промышленного города. Оксана жива, здорова, ходит в школу. Но в детском доме ей сказали, что мать и отец умерли. Теперь она носила другую фамилию: Оксана Павловна Марченко.
Дарина держала справку и не могла понять, что чувствует. Радость? Боль? Ревность к чужим людям, которые слышали первые школьные рассказы ее дочери, покупали ей тетради, гладили по голове перед сном? Ехать к ней? Сказать правду? Забрать? Но какое право имела беглая каторжанка под чужим именем разрушать жизнь ребенка, которому наконец дали дом? Что она могла предложить Оксане — комнату в общежитии, вечный страх, чужие документы и мать, которая каждый день оглядывается?
Она написала письмо. Долго сидела над листком, подбирая слова, зачеркивая, начиная заново. В конце осталось самое простое: если когда-нибудь Оксана прочтет эти строки, пусть знает — мать любила ее каждую секунду. Не бросила. Просто не смогла вернуться. Пусть живет счастливо, потому что это единственное, о чем Дарина просит у Бога.
Письмо она не отправила. Спрятала в подкладку пальто. Может, когда-нибудь времена изменятся. Может, дочь вырастет и сумеет понять. А пока Дарина жила жизнью Галины Тарасовны. Работала, снимала угол в коммуналке, по вечерам читала книги. Иногда ходила в кино и два часа сидела в темноте, позволяя себе забыть, кто она. Но на улице снова становилась беглянкой.
Соседки считали Галину Тарасовну странной, но хорошей женщиной. Тихая, незаметная, работящая. Еще красивая, хотя красота ее была какой-то настороженной, как огонек за занавеской. Ее пытались сватать, но она отказывалась. Говорила, что уже была замужем, и смотрела при этом не на собеседницу, а куда-то за стену, туда, где в снегу осталась прежняя жизнь.
Весной 1953 года умер Сталин. Город замер у репродукторов. Люди плакали, крестились украдкой, шептали официальные слова, боясь не угадать, как теперь правильно скорбеть. Дарина стояла в толпе и не плакала. Она слушала голос из черной тарелки и думала только одно: может быть, теперь что-то изменится.
Первые амнистии пришли через несколько месяцев. Сначала выпускали уголовников, потом тех, кто проходил по мелким статьям. Политические еще оставались в лагерях, но слухи пошли быстрее приказов: пересмотр дел, комиссии, реабилитации, возвращение имен. Дарина ждала и боялась. Если начнут искать живых и мертвых, всплывет ли ее побег? Придут ли за Галиной Тарасовной, чтобы снова сделать ее Э-456?
В 1956 году, после двадцатого съезда, из лагерей стали возвращаться люди, которых уже не ждали. Изможденные, седые, с глазами, по которым бывшие заключенные узнавали друг друга без слов. На рынке Дарина однажды столкнулась с женщиной, прошедшей через тот же ад. Та остановилась, вгляделась и прошептала ее прежнее имя. Дарина покачала головой. Сказала, что женщина ошиблась, что ее зовут Галина, и поспешила уйти…
