Эти слова стали последним, что ее ученики услышали от Дарины Марковны.
Следствие растянулось на четыре месяца. Павел добивался свидания, носил передачи, писал заявления и просьбы, стоял в коридорах, где никто не смотрел ему в глаза. Все исчезало в канцелярской тишине. На суде, длившемся меньше школьного урока, Дарину приговорили к десяти годам лагерей за враждебные высказывания против установленного порядка. Павла арестовали спустя месяц — как члена семьи врага народа. Трехлетнюю Оксану отправили в детский дом.
Так учительница Дарина Левченко стала заключенной Э-456.
Этап на Колыму позже возвращался к ней во снах: товарный вагон, рассчитанный на сорок человек, набитый сотней женщин; тяжелый запах тел, мочи, ржавчины, мокрой одежды; кашель в темноте; чужие молитвы, проглоченные зубами. Некоторые не доехали. Те, кто доехал, вскоре поняли, что тюрьма была только преддверием.
Колыма в те годы звучала как приговор без права на последнюю просьбу. Если ранние лагеря называли лабораторией системы, то Колыма стала ее промышленным цехом — местом, где человеческие жизни перемалывались в золото, лес, дороги и уран. В других лагерях, когда кому-то объявляли этап на Колыму, с человеком часто прощались как с уже умершим. Возвращались оттуда единицы, и даже вернувшиеся не всегда были похожи на живых…
Женский лагерный пункт, куда попала Дарина, стоял примерно в семидесяти километрах от ближайшего лагерного центра. По документам — ОЛП-7. Между собой заключенные называли его «Долиной», а точнее — Долиной смерти. Бараки прижались к низине между сопками, куда зимой стекал холодный воздух. Там было еще на десять, а то и на пятнадцать градусов холоднее, чем показывали официальные сводки, и без того похожие на неправду.
В бараке Дарины теснились восемьдесят женщин. Нары в три яруса, голые доски вместо матрасов, вечная сырость, копоть и слабый жар печки, которую растапливали дважды в сутки. Тепло держалось недолго — час, иногда меньше. Спали одетыми, вплотную, как звери в норе. Те, кому доставалось место у края, утром иногда уже не шевелились. Их выносили наружу и складывали за бараком, потому что хоронить не было ни сил, ни времени.
Подъем был в пять утра при любой погоде. Женщин гнали на развод и держали на плацу по часу, иногда дольше, пока начальство делило бригады. Они работали наравне с мужчинами: валили лес, таскали бревна, строили дороги, шли на промыслы. Норма была рассчитана на крепкого здорового рабочего, но снисхождения не полагалось никому. Не сделал норму — урезали паек. Урезали паек — не было сил сделать норму. Круг замыкался, и выход из него чаще всего вел в сугроб за бараком.
Дарину отправили на лесоповал. Ее напарницей стала Ольга Кирилловна, бывшая актриса большого городского театра, женщина лет пятидесяти, с худым лицом и прямой спиной. Даже в лагерной телогрейке она сохраняла что-то от сцены — не красоту, нет, а привычку держать себя так, будто достоинство не выдается начальством и не отнимается приказом.
Ольга Кирилловна учила Дарину лагерной науке без лишних слов. По вечерам, когда в бараке становилось темно и слышно было, как женщины стонут во сне, она шептала: здесь надо омертветь внутри, иначе снаружи не выживешь. Не вспоминать. Не надеяться. Не чувствовать. Стать движением рук, шагом, дыханием, функцией. Иначе боль сожрет раньше голода.
Но Дарина не умела становиться пустой. Каждую ночь ей снилась Оксана. Девочка тянула к ней руки, звала ее, и Дарина просыпалась с застывшими слезами на щеках. Ольга Кирилловна молча вытирала ледяные дорожки рукавом и просила не плакать при надзирателях. Слезы, говорила она, тоже идут им в отчет.
Кормили скудно: триста граммов хлеба и жидкая баланда из мерзлой картошки, гнилой капусты, иногда с рыбьей головой. Рыбья голова считалась удачей. За нее дрались, вцеплялись пальцами, отталкивали слабых. Дарина сначала отворачивалась, стыдилась, не могла заставить себя участвовать в этой борьбе. Через месяц уже сама проталкивалась к котлу, потому что голод снимал с человека тонкую пленку воспитания и оставлял одно желание — жить.
С водой было еще хуже. Зимой ее добывали из снега, но топить было нечем. Снег ели прямо так, и от него сводило желудок, начинались болезни, а выйти с больным животом на мороз значило подписать себе приговор. Дарина видела, как женщины не доходили до уборной, падали и замерзали там, где упали. Она научилась не вскрикивать. Научилась смотреть мимо. И все равно каждое такое утро что-то в ней рвалось, будто тонкая нитка, которой она была привязана к прежней жизни.
В ноябре 1948 года в лагерь дошла весть о новых приговорах. Теперь десять лет могли без суда превратить в двадцать пять — решением особого совещания, без права защититься, без права спросить за что. Ольга Кирилловна услышала это и в ту же ночь повесилась на своем платке. Утром Дарина нашла ее у нар. В зажатой руке была истертая фотография сына — мальчика в матроске, почти стертая от прикосновений.
Тогда Дарина поняла: если останется, не доживет даже до конца срока. А если доживет, из зоны выйдет не она, а пустая оболочка, которая уже не сумеет ни обнять дочь, ни назвать свое имя без страха. Мысль о побеге сначала казалась нелепой. С Колымы не бегали. Вокруг были морозы, тайга, звери, посты, стукачи, поселки, где каждый чужой взгляд могли продать за миску супа или похвалу начальства.
Но именно с этой нелепой мысли началась ее подготовка…
