Дарина действовала медленно, почти незаметно. Прежде всего надо было набрать хоть немного сил. Она меняла на еду все, что еще имело цену: теплые носки — на кусок сала, спрятанную при обыске золотую сережку — на буханку хлеба. Ела ночью, крошечными кусками, отворачиваясь к стене, чтобы никто не видел. В лагере чужой хлеб мог стать причиной драки, доноса или смерти.
На лесоповале она стала внимательнее, чем требовала работа. Запоминала, куда уходит ручей, как ложится ветер, где за сопкой реже лес, откуда охранники возвращаются быстрее, чем должны. Слушала их разговоры о погоде. Вскользь брошенное слово о метели стоило для нее больше любых новостей. Метель могла стать союзницей: заметала следы, сбивала собак, делала вышки слепыми.
В одиночку, как ей тогда казалось, не уйти. Дарина долго присматривалась к женщинам, отыскивая не самую сильную, а ту, кто не продаст страхом. Ее выбор остановился на Ганне Корниенко, молодой крестьянке с северных мест. Ганна получила срок за мешок зерна, спрятанный от колхоза для пятерых детей. В ней было мало слов и много темной, упрямой силы.
Когда Дарина однажды осторожно заговорила о побеге, Ганна не спросила ни куда, ни как. Она посмотрела на нее покрасневшими от мороза глазами и сказала, что лучше умереть в лесу свободной, чем сгнить здесь рабыней. Так они начали готовиться вдвоем.
Сухари прятали в подкладке телогреек. Ганна выменяла у блатных старый компас: корпус был треснут, но стрелка еще вздрагивала и показывала север. Дарина достала у фельдшерицы бинты и йод за письмо домой — та плохо знала грамоту и боялась писать сама. Все это собиралось по крошке, как собирают воду в ладони.
Самой трудной добычей была теплая одежда. Лагерная телогрейка могла спасти на час, не больше. Нужны были шубы, валенки, меховые рукавицы. В декабре судьба дала им случай. В лагерь привезли новый этап, среди женщин оказалась жена крупного партийного начальника, попавшая под очередную чистку. При ней был сундук с вещами, который конвой не успел полностью разворовать. Через три дня она умерла от воспаления легких. Дарина и Ганна первыми подошли к ее нарам и под матрасом нашли меховую безрукавку и валенки. Спрятали находку под полом барака.
План был прост до безумия: дождаться сильной метели, во время развода отстать от колонны, укрыться в уборной, где под полом был лаз к выгребной яме, а оттуда выбраться за барачную линию и ползком уйти к лесополосе. Если побег заметят только утром, за ночь можно оторваться на десятки километров. Дальше — тайга. Дальше — как решит судьба.
Метель пришла в ночь на 18 декабря. Дарина проснулась от воя ветра и сразу поняла: это она. Та самая ночь. Она коснулась плеча Ганны. Та открыла глаза, и в них не было вопроса. Два месяца они жили ради этой минуты, продумывая каждое движение, но когда момент пришел, обеих трясло так, будто мороз забрался под кожу.
За час до подъема они стали одеваться. Под телогрейку — меховую безрукавку, на ноги — двойные портянки и валенки. Сухари, спички, бинты ушли под одежду. Компас Ганна зашила в рукавицу. Дарина взяла единственную личную вещь, которую берегла: огрызок карандаша и клочок бумаги. Если их поймают, она хотела успеть написать Оксане хотя бы несколько слов.
Но в эту же ночь в лагерь прибыл новый начальник режима, капитан Кравец. О нем говорили, что он чувствует побег раньше, чем заключенный успеет признаться себе в мысли о нем. Первым приказом он изменил порядок утреннего развода: теперь выводить должны были не всех сразу, а по баракам. Когда охранник вошел на полчаса раньше обычного, Дарина поняла — все рухнуло.
Ганна дернулась снимать валенки, но охранник уже увидел. Его крик прорезал барак, и женщины на нарах подняли головы. Побег. Готовились к побегу. Дальше все смешалось в рваные куски памяти: плац, мороз, руки, которые вырывают одежду, лица надзирателей, холод на голой коже. Кравец сам проводил досмотр. Он нашел сухари, спички, компас и карандаш, который держал двумя пальцами, будто дохлую крысу.
Ганну увели первой. Дарина больше ее не видела. Позднее лагерная почта принесла слух: Ганну расстреляли той же ночью за попытку вооруженного побега. Вооруженного — потому что при ней будто бы нашли заточку, которую, конечно, могли подбросить уже после. Дарину ждала другая участь…
