Дарине назначили карцер. Каменный мешок два на два метра, без окон, без печи. Пол был залит водой, к вечеру вода бралась льдом. Еду приносили раз в три дня: кусок хлеба и кружку воды. Сесть было нельзя — примерзнешь. Спать можно было только стоя, прижавшись плечом к стене, в коротких провалах сознания.
Она продержалась десять суток. На одиннадцатые ее вынесли без памяти. Фельдшерица потом сказала, что еще час — и выносить было бы уже некого. Обморожение, воспаление легких, полное истощение. Но Дарина осталась жива. Может, тело оказалось крепче, чем думали. Может, маленькие руки Оксаны, тянущиеся к ней во сне, не отпускали.
Два месяца она провела в лагерном лазарете — бараке на двадцать коек, куда сваливали в пять раз больше больных. Лекарств почти не было, еды тоже. Выживали те, кто еще умел приказать себе дышать. Дарина каждое утро заставляла себя подняться, сделать шаг, потом второй. Через месяц она уже доходила до конца барака и возвращалась обратно, держась за стены.
Там, среди кашля, бреда и кислого запаха перевязок, она встретила человека, который подарил ей второй шанс…
Его звали Тимофей Данилович Гончар. Когда-то он был полярным летчиком, человеком, чьи фотографии печатали газеты в тридцатые годы. Теперь на соседней койке лежал исхудавший доходяга с ампутированными после обморожения пальцами на ногах. Его обвинили в саботаже после испытательного полета, в котором разбился самолет и погиб второй пилот.
Сначала Тимофей Данилович почти все время бредил. В бреду он говорил не о людях, а о дорогах: о старых тропах контрабандистов, о зимовьях охотников, о местах, где кочевники ставят чумы, о ручьях, которые не промерзают даже в самый лютый холод. Дарина лежала рядом и слушала. Каждое слово она прятала в памяти так же бережно, как прежде прятала сухари.
Когда старик пришел в себя, она стала ухаживать за ним. Делилась пайкой, поправляла повязки, приносила воду, хотя сама едва держалась на ногах. В лагере бескорыстная помощь казалась подозрительной: за ней почти всегда стоял расчет, страх или нужда. Тимофей Данилович долго присматривался к ней, а однажды спросил, зачем ей все это.
Дарина могла бы солгать, но ложь перед умирающим человеком показалась ей бессмысленной. Она сказала, что уйдет отсюда, сколько бы раз ее ни ломали. Старик долго молчал, потом хрипло ответил, что с Колымы не уходят — Колыма отпускает только мертвых. Дарина посмотрела на его иссохшее лицо и произнесла, что тогда станет первой живой, которую она отпустит.
После этих слов он начал учить ее.
Ночами, когда лазарет затихал и больные проваливались в сон, Тимофей Данилович шепотом объяснял то, чему не учили ни в одном институте. Как искать Полярную звезду. Как понять по следу, давно ли прошел зверь. Почему там, где протоптал лось, пройдет и человек. Как найти зимовье: у воды, дверью к югу, на месте, где ветер не так режет. Как устроить укрытие в снегу. Как добыть огонь, если спички кончились. Какую кору можно жевать, когда больше нечего есть.
Главным его даром была карта, которой не существовало на бумаге. Старый маршрут золотых искателей, известный еще до революции, шел в обход дорог и лагерных постов — через перевалы, распадки, ручьи, пустые охотничьи места. Местные называли его дорогой духов и старались без нужды туда не ходить. Для беглого это был не путь к спасению, а единственная возможность хотя бы попробовать.
Тимофей Данилович чертил пальцем на одеяле: выход через северную сопку, заброшенная штольня, в которую охрана не суется — место считали дурным. В штольне налево, примерно триста метров, потом выход к ручью. Вдоль ручья вверх, до первого распадка. Дальше — держать направление, искать воду, не выходить к большим дорогам.
В феврале 1949 года старик умер во сне. Дарина закрыла ему глаза и тихо пообещала, что дойдет. В ту ночь решение стало окончательным. Второй побег будет. И теперь она уйдет одна…
