Подготовка заняла еще месяц. После лазарета ее поставили на легкую работу — чинить рыболовные сети. Это было почти счастьем: крыша, печка, руки заняты не топором, а веревкой. Там можно было сушить сухари и прятать их в складках сетей. Начальница бригады, Марта Матвеевна, к политическим относилась без лишней злобы. Заметив однажды, как Дарина прячет хлеб, она только буркнула, чтобы та не попадалась, иначе достанется обеим.
Одежду раздобыть было труднее. После декабрьской попытки Дарина была под особым надзором. Но в начале марта в женском бараке вспыхнул пожар: загорелись нары в дальнем углу, кто-то неосторожно обращался со свечой. Пока женщины выбегали, кашляя от дыма, Дарина успела схватить чужую шубу и пару валенок. Спрятала их в сугробе за уборной, прикрыв снегом так, будто там ничего не было.
7 марта 1949 года в лагерь должна была приехать комиссия из лагерного управления. Охрана суетилась, начальство чистило фасады перед начальством, распоряжения сыпались одно на другое. К вечеру небо потемнело, опустилось низко, и воздух стал плотным, тяжелым, как перед большой бурей. Старожилы говорили: такая метель приходит не сразу, зато потом забирает у человека глаза.
Дарина знала, что другого шанса может не быть.
В половине одиннадцатого вечера она вышла из барака будто бы в уборную. На самом деле она вышла туда, где не было ни гарантии свободы, ни надежды на милость. Только смерть или дорога. Первые шаги за зоной она потом помнила до мельчайшего звука. Снег под валенками скрипел так громко, что ей казалось: сейчас проснутся все вышки. Но ветер уже поднимал снежную пыль и закручивал ее в белые воронки. Через пятнадцать минут видимость упала до нескольких метров, через полчаса мир исчез.
Штольня оказалась именно там, где говорил Тимофей Данилович. Вход, заваленный досками, черная щель между снегом и камнем. Дарина протиснулась внутрь. Темнота сомкнулась мгновенно. Она шла на ощупь, ладонью по стене, считая шаги и боясь сбиться. Двести девяносто восемь. Двести девяносто девять. Триста. Потом воздух стал другим, резче, свободнее. Выход. Ручей тоже был на месте — подо льдом, под снегом, угадывался по темному провалу в белизне.
В первую ночь она не останавливалась. Страх гнал ее сильнее кнута. Каждый треск ветки становился выстрелом, каждая темная тень — человеком с собакой. К утру, по ее подсчетам, она ушла километров на двадцать, может, больше: в метель расстояния обманывают. Под вывернутыми корнями поваленной ели она нашла естественное укрытие, забилась туда, съела горсть сухарей, пожевала снег.
Спать было нельзя, но усталость оказалась сильнее страха. Она провалилась в короткий сон и проснулась от тишины. Метель закончилась. Это было плохо: теперь следы могли читаться на снегу как строки в книге. Дарина выбралась наружу и застыла.
Вокруг до самого горизонта стояла тайга, белая, неподвижная, без единого голоса. Впереди тянулась бесконечная ледяная глушь. Без карты. Почти без еды. В мороз, который раздевает человека до костей. В этот миг масштаб ее решения не испугал — он придавил. Но назад уже не существовало. Позади была зона. Впереди была пустота. И Дарина шагнула в нее…
