На третий день начались видения. Сначала ей только казалось, что кто-то идет следом: снег поскрипывал в такт ее шагам, за спиной будто шевелилась тень. Она оборачивалась — никого. Потом видения стали плотнее. Оксана бежала по снегу в летнем платьице, смешно поднимая колени, и звала маму. Дарина бросалась к ней, падала, хватала руками пустой сугроб и, придя в себя, понимала: это голод, холод, бессонница, мозг, который пытается согреть сердце обманом.
Сухари закончились на пятый день. Дальше остались кора, хвоя, почки. Тимофей Данилович учил: осиновая кора горькая, но может поддержать силы; сосновые почки спасают от болезни; главное — заставить себя жевать. Дарина жевала мерзлую древесную горечь, давилась, проглатывала. Зубы шатались, десны кровили, живот сводило. Выживание оказалось не подвигом, не красивым напряжением духа, а упрямым, почти тупым отказом лечь и закончить.
На седьмой день она наткнулась на старую охотничью избушку. Для другого человека это показалось бы чудом, но Дарина помнила слова летчика: ищи у воды, на южном склоне, где лес расступается. Изба была полуразрушена, крыша просела, но печка стояла целая. В углу нашелся запас — древний, пахнущий сыростью и мышами, но настоящий: жестянка с солью, мешочек муки, коробок спичек.
Когда огонь занялся, Дарина не сразу поверила теплу. Оно шло от печи волнами, мягко, почти больно. Она заплакала беззвучно, глядя, как оттаивают пальцы. Потом посмотрела на руки и не узнала их: распухшие, почерневшие, с треснувшей кожей. Руки старухи. А ей было тридцать два…
