Летом сорок шестого первые три женщины признались, что ждут детей. Деревня, до того жившая в туго натянутом молчании, будто разом выпустила воздух. Зарезали последнюю свинью, достали спрятанные бутылки, плакали, смеялись, обнимались не от веселья, а от того, что надежда вдруг перестала быть словом. Она стала видимой: округлялась под сарафанами, шевелилась в тех, кто еще недавно считал свою жизнь уже прожитой. Старухи крестили воздух привычным жестом, молодые вдовы прятали улыбки, а Устина Мироновна впервые за долгое время позволила себе сесть у стены и закрыть глаза. Победа была страшной, но она была.
Но радость быстро потемнела. Те, у кого ничего не получалось, смотрели на беременных с завистью, за которую сами себя ненавидели. У колодца шептались, что Устина Мироновна ставит любимиц в лучшие дни, что одним дает больше, других держит на холодной лавке ожидания. Однажды две женщины сцепились прямо у воды: рвали платки, волосы, кричали о погибших мужьях и еще не рожденных детях. Разнимали их всем двором.
Устина Мироновна карала такие срывы без мягкости. Провинившуюся могли лишить очереди на месяц, и это пугало сильнее любого штрафа. Постепенно возникла новая, молчаливая лестница. Беременных и уже родивших берегли, к их словам прислушивались, им уступали молоко, помогали на огороде, снимали с тяжелой работы. Те, кому не везло, незаметно опускались ниже — не по приказу, а по жестокому деревенскому ощущению пользы. Ходили и темные слухи: будто Харитина Ефимовна подсыпала сопернице в еду толченое стекло, чтобы сорвать беременность. Доказать не смогли, но с Харитиной после этого разговаривали только по необходимости.
К концу первого года деревня внешне почти не изменилась: избы стояли на месте, огороды ждали весны, коровник пах паром и навозом, ворота скрипели от ветра. Внутри же все стало другим. Женщины пахали, сеяли, чинили крыши, собирали урожай, распоряжались, судили, мирили и наказывали. Остапа к тяжелой работе почти не подпускали. Его берегли, как берегут последний исправный инструмент. Иногда он помогал поднять бревно, повесить тяжелую дверь, свалить сухостой, но чаще его сила была нужна ночью, за закрытыми ставнями, в тайне от всех, кто мог прийти извне.
Тайну держали крепче запора. Для детей, которые должны были родиться, заранее готовили ложь: их отцы погибли на войне, Остап Михайлович — дальний дядька, без семьи, добрый помощник. Одна неправда ложилась поверх другой, сплетая вокруг деревни плотный кокон. В нем можно было жить, пока никто чужой не задавал слишком ясных вопросов.
В сорок седьмом родились первые младенцы. Принимали их сами. Повитуха Федора Назаровна, которой было под семьдесят, не знала покоя и ворчала, что за всю жизнь не доставала на свет столько детей подряд. С марта по декабрь появилось девять: пять мальчиков и четыре девочки. Каждого встречали как чудо, но на мальчиков смотрели особенно. В них видели будущие руки, которые когда-нибудь возьмут плуг, топор, вожжи и удержат деревню от окончательной пустоты.
Вместе с радостью пришла новая тревога. В каждом ребенке проступал Остап. У одного — посадка глаз, у другой — переносица, у третьего — та же упрямая линия рта. Сходство было слишком явным, слишком опасным. Что отвечать чужому, если он заметит? Устина Мироновна придумала слабую, но единственную легенду: будто в роду покойной Марты были сильные черты, которые возвращаются через поколение. Это звучало нелепо, но другой защиты у них не было…
