Новый порядок работал с пугающей точностью, но трещины пошли там, где Устина Мироновна меньше всего ждала. Некоторые женщины начали видеть в Остапе не только средство спасения, а мужчину. Они ждали от него лишнего слова, особого взгляда, задержанной руки. Ревность, которую сперва прятали под платками, стала выходить наружу и портить воздух у колодца, в сенях, на общей работе.
Сильнее всех мучилась Марина Левковна, та самая, что нашла его в снегу. Она родила первой — девочку, названную Софийкой, — и после этого решила, что имеет на Остапа особое право. Она считала себя не просто одной из женщин, а той, кто принес его в деревню, вытащил из смерти, отогрел, спрятал. Это чувство быстро стало ядом.
Марина следила, кто входит к нему вечером, сколько горит лампа, как рано открывается дверь утром. Могла остановить женщину прямо на улице и спросить, почему та задержалась дольше положенного. Скандалы становились громче. Устина Мироновна сначала предупреждала ее, потом грозила лишением очереди, потом говорила уже не как председательница, а как уставший человек, которому надоело держать на плечах чужую ревность. Марина не унималась.
Потом она исчезла. Просто однажды утром в ее избе никого не оказалось. Для чужих сказали: ушла в город к дальней родне и бросила ребенка. Маленькую Софийку забрала другая женщина. Но соседки помнили ту ночь иначе: глухой крик, тяжелый шорох по снегу, утренние следы к реке. Весной, когда лед тронулся, рыбаки из соседних мест вытащили женское тело, узнать которое было уже нельзя. Похоронили без имени. В деревне почти все думали о Марине, но никто не произносил ее вслух. Сама ли она пошла под лед, не выдержав этой жизни, или ей помогли замолчать, осталось между рекой, темной ночью и теми, кто слышал волокущийся звук за стеной…
