После исчезновения Марины в деревне поселился иной страх. Женщины поняли: Устина Мироновна будет защищать тайну до конца, и цена для нее уже не имеет прежнего смысла. Открытая ревность исчезла. Претензии стали шепотом, потом и шепот осторожно угас. Каждая делала то, что ей назначили, словно участвовала в долгом обряде, который нельзя прервать: за его пределами стояли голод, пустота, донос и расправа.
Остап тоже становился другим. Из обледеневшего беглеца, дрожавшего на печи у Марины, он превратился во что-то неопределенное. Не хозяин, не муж, не обычный пленник. Он был нужен всем, но не принадлежал себе. Женщины кормили его, берегли, спрашивали о здоровье, говорили с ним почти почтительно. Однако в их глазах все чаще появлялось то, от чего хотелось отвернуться: благодарность без нежности, надежда без тепла, отвращение, смешанное с зависимостью. Он давал им детей и оставался чужаком, которого терпят, потому что без него нельзя.
Он замкнулся. Отвечал коротко, редко выходил из своей избы без зова, подолгу сидел у окна, не замечая, как темнеет. Во дворе стали находить пустые бутылки из-под домашней крепкой выпивки. Соседки шептали, что по ночам он разговаривает сам с собой. Устина Мироновна не вмешивалась, пока он выполнял то, ради чего его оставили. А он выполнял. К концу сорок восьмого в деревне уже было двадцать три ребенка, и еще восемь женщин ждали родов.
Чем больше детей появлялось, тем труднее становилось прятать правду. Местное начальство начало присматриваться к деревне. На фоне общей послевоенной пустоты такая рождаемость выглядела слишком заметно. Приезжали проверяющие, перелистывали книги, задавали вопросы. Каждый такой приезд Устина Мироновна готовила, как оборону. Остапа прятали в подполе конторы, где заранее держали воду, хлеб и старую теплую тряпку. Женщины повторяли одно и то же: отцы погибли, некоторые дети записаны на проходивших солдат, бумаги спутала война.
Фельдшерица из ближайшего поселения, Агриппина Савельевна, получала мешок картошки, кусок мяса, бутылку крепкого напитка и не смотрела на записи слишком внимательно. Но все понимали: закрыть глаза одному человеку можно, закрыть ими весь мир — нет.
В сорок девятом разоблачение подошло почти вплотную. В деревню прислали молодого служащего местного управления Мирона Захаровича Коваленко. Формально он должен был выяснить, почему хозяйство плохо сдает зерно. Мирон принадлежал к тем въедливым людям, которые видят в каждой ошибке ступеньку вверх. Он поселился в конторе, начал сверять книги, обходить дворы, разговаривать с женщинами, сравнивать даты и подписи.
Устина Мироновна пыталась сбить его по-деревенски: накормить, усадить в тепло, налить, разговорить о пустяках. Мирон не расслаблялся. Уже на третий день он заметил то, что чужой взгляд ловит быстрее своего: дети были слишком похожи друг на друга. Не все, но многие. Одинаковая посадка глаз, общий склад лица, похожая крепость тела. Мирон не был простаком. Он понял, что перед ним не обычная путаница военного времени.
Он стал спрашивать прямо. Требовал бумаги на отцов, вызывал женщин по одной, усаживал в конторе и ровным голосом спрашивал, где они были в такой-то месяц, когда пришла похоронка, кто подтвердил запись. Деревню охватила паника. Устина Мироновна собрала срочный совет, и впервые за все годы вслух прозвучал самый страшный вопрос: что делать, если чужак докопается?
Мирона Захаровича нельзя было взять ни угощением, ни жалостью. Он сопоставлял даты рождения с датами гибели официальных отцов, листал хозяйственные книги, делал пометки, просил старые справки. На четвертый день он вызвал Устину Мироновну, разложил перед ней листы и сказал, что по его расчетам не меньше восемнадцати детей были зачаты уже после окончания войны, когда их записанные отцы давно числились погибшими.
— Или у вас здесь подделаны документы, — произнес он почти спокойно, — или происходит такое, о чем я пока не хочу говорить вслух.
Устина Мироновна сидела ровно. Лицо не дрогнуло, хотя внутри все сжалось. Мирон продолжал: он понимает тяжелые времена, понимает, что люди спасались как могли, но закон остается законом. Если деревня укрывает беглого или живет по правилам, которые нельзя признать допустимыми, будет расследование. Он дал ей сутки. Либо она сама рассказывает правду, либо он передает дело тем, от кого уже не спрячешься.
В ту ночь почти никто не лег. Женщины собрались у Федоры Назаровны, самой старшей и уважаемой. Говорили тихо, словно Мирон мог слышать сквозь стены и снег. Выходы были простыми и страшными: признаться и ждать милости либо заставить его замолчать навсегда. Кто-то предлагал реку, кто-то — лес и несчастный случай. Устина Мироновна слушала и впервые казалась растерянной. Убийство служащего — не исчезновение одной женщины. За ним придут. Будут искать, перелопатят каждый двор, каждую книгу, каждого ребенка. Деревню сотрут, детей разошлют, женщин увезут.
Решение неожиданно предложил Остап. Его впервые позвали на совет: раньше он в управлении не участвовал. Он вошел худой, небритый, с потемневшими глазами, выслушал спор и сказал тихо, почти бесцветно:
— Он мужчина. Молодой, здоровый. Четвертый день живет среди женщин и думает, что управляет положением. У него тоже есть слабые места. Не делайте из него врага. Сделайте участником.
Женщины замолчали. Остап продолжал: Мирона можно поставить рядом со мной, а не вместо меня. Он будет закрывать бумаги, предупреждать о проверках, прикрывать деревню. Взамен получит место, еду, власть, которой у него там никогда не будет. Устина Мироновна долго смотрела на Остапа, будто впервые видела не инструмент, а человека, который понимает тюрьму лучше тюремщиков. Потом медленно кивнула.
— Попробуем. Но если сорвется — назад уже дороги не останется…
