Я подошёл и бережно обнял её. Мать всегда была невысокой, но теперь показалась совсем маленькой. Она дрожала едва заметно, как человек, слишком долго запрещавший себе проявлять слабость.
От пальто пахло закрытым шкафом и больничным мылом. Я помнил другой запах — свежего хлеба, домашней кухни и крема для рук. За год у неё отняли не только привычную комнату и связку ключей. Её лишили возможности выбирать, когда просыпаться, что надевать и кому открывать дверь.
— Максим… Максимка, — прошептала она мне в плечо. — Я знала, что ты вернёшься. Они уверяли, что не приедешь, а я всё равно ждала.
— Я здесь, мам. Теперь ты не одна.
Она крепче сжала пальцами ткань моей куртки.
— Они почти продали квартиру. До сделки оставалось совсем немного.
На улице пахло влажным асфальтом и оттаявшей землёй. Я не стал расспрашивать её у входа. По дороге Валентина Петровна держала меня за руку и молча смотрела по сторонам, будто знакомые дома после года за оградой стали ярче и одновременно непривычнее.
У Семёныча на столе стоял простой куриный суп. Мать ела медленно, придерживая тарелку обеими руками. Хозяин не задавал лишних вопросов: подвинул хлеб, поставил чистую чашку и достал банку варенья. Его тесная кухня с потёртой клеёнкой казалась безопаснее любого просторного помещения. Здесь никто не отбирал телефон и не требовал разрешения, чтобы выйти за дверь.
— Кормили плохо? — спросил Семёныч.
— Еды хватало. Только всё было чужим, — ответила мать. — А у тебя своё.
Когда тарелки опустели, Семёныч убрал со стола и деликатно ушёл в комнату. Валентина Петровна сидела в пальто, не выпуская сумочку из рук. После пансионата она словно боялась расстаться с единственной вещью, принадлежавшей только ей.
Я не торопил её. В тесной кухне тихо гудел холодильник, за стеной осторожно двигался Семёныч. Мать оглядывала чашку, занавески, банку варенья, будто заново училась находиться в помещении, где можно не ждать распоряжения. Лишь когда пальцы на ручке сумочки немного расслабились, я решился начать разговор.
— Рассказывай, мам. С самого начала.
Она глубоко вздохнула и заговорила. Денис Яремчук появился примерно через три месяца после моего отъезда. Поначалу Наташа называла его знакомым, который пришёл починить кран или повесить полку. Валентина Петровна замечала взгляды и паузы между ними, но молчала, надеясь, что ошибается. Вскоре Денис начал оставаться на ночь. Когда он приходил, Артёма отправляли гулять или выгоняли из комнаты.
Мать пыталась напомнить Наташе, что муж далеко, а ребёнок всё видит. В ответ слышала только требование не вмешиваться. Деньги, которые я переводил семье, почти полностью уходили на Наташу и Дениса. Они расплачивались моей картой в ресторанах, магазинах и салонах, а однажды уехали вдвоём отдыхать, оставив Артёма у знакомых.
Вечером сыну приходилось самому греть оставшееся с прошлого дня блюдо, отстирывать в раковине школьную рубашку и заниматься на кухне, пока из гостиной гремела музыка. Бабушке он неизменно говорил, что живёт нормально. Однако брюки, из которых он вырос, несвежие манжеты и стоптанная обувь опровергали его слова. Артём молчал, потому что боялся встревожить меня и заставить бросить службу.
— А твои украшения? — спросил я.
— Пропали месяца через четыре. Я вошла в спальню и увидела открытую шкатулку. Серёг не было, цепочки с крестиком тоже. Исчезли кольца и твоё обручальное кольцо, которое ты оставил дома. Шкатулка была совершенно пустой…👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» под рекламой👇👇👇
