Её швырнули в сугроб прямо в том, в чём она уснула: в тонкой майке и коротких домашних шортах. Часы показывали начало четвёртого, мороз опустился ниже двадцати пяти, а до ближайшего жилья отсюда было столько лесных километров, что случайная машина могла не появиться и к полудню. Пятеро вооружённых мужчин смотрели на дрожащую девушку и не видели в ней опасности. Для них она была удобной приманкой, которая через час перестанет сопротивляться сама.
Они посмеивались, распахивая дверцу машины, и лениво спорили, кто поведёт её дальше. Смех оборвался позднее, когда двое уже корчились в снегу, а девушка исчезала среди чёрных елей, на бегу стягивая с одного из них тёплую куртку. Теперь по её следу шли с фонарями и собакой — злые, униженные и всё ещё уверенные, что босая городская девчонка не переживёт эту ночь.
Всего за полтора суток до этого Лера Мироненко считала своей главной неприятностью неловкую встречу с отцом. Она приехала к нему ненадолго, заранее зная, что Сергей Андреевич обидится на короткий визит, но всё равно не могла позволить себе задержаться. Работа ждала её в городе, дорога занимала почти полдня, а их разговоры в последние годы неизменно заканчивались одинаково: он молчал, она оправдывалась, и оба делали вид, что сердятся, хотя на самом деле скучали.
Лера остановила машину у глухой калитки. После того как двигатель умолк, стало слышно, как с тяжёлых еловых ветвей мягко осыпается снег. Дом отца стоял последним на краю посёлка, за ним сразу начиналась лесная темнота. Низкий, крепкий, окружённый высоким забором, он казался не жилищем, а маленькой сторожевой заставой.
В одном окне горел свет. Сергей Андреевич открыл дверь ещё до того, как дочь поднялась на крыльцо. На нём был растянутый свитер и домашние тапки, но смотрел он не на Леру, а поверх её плеча, туда, где дорога уходила между пустыми дворами.
Так было всегда. Сначала он проверял пространство за человеком и только потом встречался с ним взглядом.
— Всё-таки приехала, — произнёс он вместо приветствия.
— Как видишь.
— Одна добралась?
Лера вздохнула и поставила дорожную сумку на ступеньку.
— Папа, мне двадцать четыре. Я проехала триста километров и нигде не заблудилась.
— Я спрашивал не об этом.
Лишь теперь он посмотрел на неё. Суровые складки у глаз на мгновение смягчились, но тут же вернулись на место.
— Заходи. Мороз крепнет.
Внутри пахло нагретой печью, сухими дровами и мандаринами. Отец не любил цитрусовые, однако после смерти жены неизменно держал полную миску на подоконнике. Елена обожала их, и Лера понимала: свежие плоды были не угощением, а молчаливым семейным обрядом, о котором никто из них не решался говорить.
В доме почти ничего не менялось. Та же строгая чистота, тот же оружейный шкаф у стены, тот же ключ на шнурке под отцовским свитером. Над комодом висела старая фотография: молодая Елена смеялась, заслоняя глаза от солнца. Сергей Андреевич снова остался за кадром — как будто всю жизнь предпочитал стоять по другую сторону объектива и следить, чтобы остальные были в безопасности.
— Я до среды, — сказала Лера, снимая пальто. — Потом нужно возвращаться.
Отец держал чайник над плитой и на несколько секунд замер.
— Значит, два дня.
— Не начинай.
— Я ничего не начал. Просто странно тратить на дорогу шестьсот километров ради сорока часов. Могла бы остаться дома и не уставать.
Это был его обычный способ сказать, что он ждал её дольше. Просить Сергей Андреевич не умел; вместо просьбы заранее обижался, чтобы дочь почувствовала вину ещё до отъезда.
— У меня есть работа и своя жизнь, — спокойно ответила Лера. — Я не могу каждый раз приезжать на неделю только потому, что тебе здесь одиноко.
— Мне не одиноко.
— Тебе необязательно признаваться.
Они помолчали. За окнами стремительно густели ранние зимние сумерки, словно над посёлком опускали тяжёлую крышку. Отец первым отвёл взгляд и поставил на стол две тарелки.
— Садись. Я ужин приготовил.
Он всегда варил густой мясной суп к её приезду. Это тоже было признанием, только выраженным не словами. За едой они говорили о её работе, старой машине, новой зимней резине и соседях, которых Лера почти не помнила. Сергей Андреевич слушал рассеянно и трижды подходил к окну, отодвигая край занавески одним пальцем.
— Ты кого-то ждёшь? — наконец спросила она.
— Нет.
— Тогда почему всё время смотришь на дорогу?
— Привычка. Ты же знаешь.
Она действительно знала. С детства отец по профессиональной привычке требовал не садиться спиной к входу, замечать запасной выход из любого помещения и запоминать дорогу даже из окна машины. В семь лет Лера училась освобождать запястье из чужого захвата. После двенадцати занятия стали строже: она разжигала костёр после дождя одной спичкой, а в пятнадцать могла упасть на мёрзлую землю так, чтобы не разбить голову.
Подруг учили ездить на велосипеде и отдавали на танцы. Её заставляли бегать по снегу, держать стойку до дрожи в коленях и повторять один приём десятки раз. Сначала это казалось игрой, потом стало поводом для стыда и ссор. На жалобы отец отвечал неизменной фразой: мир не станет добрее только потому, что ты устала.
Особенно тяжело стало в старших классах. Лера возвращалась после пробежки с красными от мороза щеками и видела, как одноклассницы собираются на танцы, пока ей предстояло снова отрабатывать стойку и падения. Тогда она впервые сказала отцу, что ненавидит его уроки. Сергей не повысил голос и не наказал её, только дождался, пока дочь выплеснет злость, а затем попросил повторить приём ещё раз.
Она помнила собственную ярость, дрожь в уставших коленях и отцовские руки, которые мгновенно поправляли неверное движение. После занятий Сергей молча наливал ей горячий чай и долго сидел у печи, глядя в огонь. Теперь, наблюдая, как он проверяет тёмную дорогу, Лера впервые подумала: возможно, те уроки мучили не только её. Но эта мысль была слишком непривычной, и она сразу от неё отмахнулась.
— Тебе надо продать этот дом, — осторожно сказала Лера. — Купи квартиру поближе к людям. Здесь лес со всех сторон, а если станет плохо, помощь будет добираться неизвестно сколько.
— Мне здесь спокойно.
— Тебе здесь одиноко.
— Это разные вещи.
Он снова подошёл к окну и на этот раз застыл. Лера проследила за его взглядом. По дороге медленно катился большой тёмный автомобиль с выключенными фарами. Миновав их двор, он направился к лесу, свернул за крайний дом, и там погасли даже тусклые габаритные огни.
— Кто это?
— Не знаю.
Отец ответил слишком быстро. Затем молча проверил замок и задвинул второй засов, которого Лера раньше не видела.
— Иди отдыхай, — велел он. — Ты с дороги устала.
Она легла в своей прежней комнате, но ещё долго слышала его шаги. Скрипнула дверца оружейного шкафа, тихо звякнул металл, отозвалась знакомая половица возле окна. Сергей Андреевич не собирался спать. Лера закрыла глаза, убеждая себя, что отец опять сражается с опасностью, существующей лишь в его голове, и ещё не знала, насколько ошибается…
