Дома она села на табурет в тулупе и просидела так, пока мать не встала топить. Через сутки, отстояв смену, Оксана пошла не в посёлок, а в другую сторону. На девятый километр к будке обходчика. Левченко просил зайти ещё позавчера, а она всё откладывала. Будка на девятом километре была кирпичная, низкая, без селектора, с железным путевым ящиком у стены.
Левченко в ней не было. Он был на пути за поворотом и издали махнул ей рукой. Иди сюда, Оксана Николаевна, смотри. Он стоял на десятом километре на кривой и показывал шаблоном на путь. Дышит он у меня, пучит.
Оксана присела на корточки. Даже на глаз было видно. На протяжении метров сорока рельсовая нить шла неровно, а с горбом. Путь выпучило, и притом неравномерно. Давно с осени тянется.
По теплу просело, теперь мёрзлым выдавливает. Я замерял вчера и сегодня за сутки прибавилось. Он выпрямился и посмотрел на неё. «Я тебе это официально говорю, — сказал он, — не по-соседски. Записывай в свой журнал и докладывай».
Ограничение. Ограничение до весенней выправки. Скорость сбавить и всем машинистам предупреждение под роспись, как положено. Оксана встала и отряхнула колени. Степан Андреевич, а если по-другому?
Вы же сами говорили: «Не наше дело поменьше бумаг». Это когда я говорил. На той неделе про платформы. Левченко отвернулся и стал складывать шаблон. «Про платформы я тебе говорил», — сказал он глухо.
«Про путь я тебе другое говорю». Платформа — это чужие деньги, а путь — это люди. Тут состав пойдёт, а на нём двое в кабине сидят. Ты понимаешь разницу или нет? Понимаю.
Ну и вот, оформляй. Она оформила в тот же вечер. Доложила по селектору начальнику станции о докладе обходчика, получила указание, записала в журнал, выписала бланки предупреждений, тонкая серая бумага, три экземпляра через копирку. С 24 января каждому машинисту, идущему через десятый километр, стала вручать бланк под роспись, и каждый расписывался в корешке, и корешки оставались у неё в папке на разъезде.
Работа была мелкая, скучная, и на неё уходила по 10 минут на каждый поезд. Оксана делала её точно, потому что делала точно всё. А в тот же вечер, 28 января, в конторе станции сидели двое. Дорошенко налил из графина с притёртой пробкой в стакан и придвинул его через стол. Мельник к стакану не притронулся.
Он сидел в пальто, не расстёгиваясь, положив шапку на колени и слушал. Так что вопрос закрытый, Григорий Александрович, — говорил Дорошенко. Девка молодая, дотошная, ну и заметила несоответствие в листе. Я ей объяснил: «Ошибка приёмосдатчика. Я поправлю».
Она согласилась. Согласилась. Мельник посмотрел на него. Василий Михайлович, она согласилась. Дорошенко помолчал.
Переписывать лист отказалась, — сказал он, но акта не требует. Это разные вещи. Это одна и та же вещь. Не будет акта, не будет ничего. За стеной радио доигрывало вечернюю передачу, и диктор говорил что-то про итоги квартала.
Мельник слушал не диктора. Кто она? Коваленко Оксана Николаевна, дежурная на разъезде, четвёртый год. Отец у неё путеец был, погиб на переезде в семьдесят первом. Мать в пекарне замужем?
Нет. Дети? Нет. Мельник кивнул, будто отметил что-то у себя. Она умная?
Да, толковая девка. Дорошенко поморщился. Я ей и характеристику обещал. В техникум пусть идёт. Уедет, и вопроса нет.
Уедет летом. Ну, летом, а сейчас январь. Дорошенко поставил стакан. Григорий Александрович, вы что хотите сказать? Мельник ответил не сразу.
Он смотрел на отрывной календарь на стене, где висел ещё вчерашний листок. Я хочу сказать, что человек, который отказался переписать бумагу, — сказал он, — уже думал, зачем её переписывают. Она не думала. Вы у неё спрашивали? Дорошенко не ответил.
В марте приедут из региона, — сказал Мельник. Не с узловой, а из региона. Вы это знаете лучше меня. Знаю. Тогда вы понимаете, что до марта у нас с вами не должно быть ни одного человека, который что-то заметил и промолчал.
Промолчавший — это не решённый вопрос, это отложенный. Он встал, аккуратно расправил пальто. Дорошенко тоже поднялся. Василий Михайлович, Мельник говорил ровно, без нажима, как говорят о наряде на завтра. Она с кем-то этим делилась.
Ко мне пришла первой, ко мне и последней. Это вам так кажется. Люди не носят такое в себе. Обязательно есть кто-то, подруга, мать, обходчик, сменщица, кто-то, кому она уже сказала. И вот он опаснее её.
Я поговорю с ней ещё раз по-хорошему. Не надо по-хорошему. Мельник надел шапку, поправил её двумя пальцами и сказал: «Узнайте, Василий Михайлович, кому именно она успела рассказать»…
