Литвиненко кивнул, не оборачиваясь. «Пошли», — сказал он. От просеки до пути было метров 200 вниз по неглубокому снегу между старых пней. Её вели с двух сторон. Насыпь открылась внезапно.
Серая ровная линия в темноте чуть выше человеческого роста. Они поднялись по откосу, оскальзываясь, и вышли к рельсам. Здесь кривая. Путь уходил в обе стороны и терялся за поворотом через сотню шагов. «Руки давай», — сказал Литвиненко.
Она не дала. Дальше было коротко. Она рванулась вниз к откосу и упала на бок, ударившись бедром о что-то мёрзлое под снегом. Её подняли. Она ударила плечом, попала во что-то мягкое и услышала, как Шевченко сказал: «Да держи ты её».
Снег набился в рот и в глаза, и она мотала головой и не могла отплеваться. Потом руки у неё оказались за спиной, и она перестала чувствовать их отдельно от верёвки. Её положили поперёк насыпи. Шевченко подтащил её на несколько шагов и уложил головой к рельсу. И от рельса пахло железом, резким, чистым, морозным запахом, который бывает, если лизнуть в детстве качели.
«Ты чего делаешь?» — сказала она в снег. «Андрей Сергеевич, ты чего делаешь?» Шевченко ничего не ответил. Он выпрямился и стоял над ней несколько секунд. «Пошли», — сказал Литвиненко.
Их шаги ушли вниз по откосу. Потом хлопнули дверцы, две одна за другой. Потом заработали моторы, и звук стал удаляться, и красный отсвет габаритов проехал по стволам и пропал за поворотом уса. И стало тихо. Тихо было так, как бывает только в лесу при двадцати восьми градусах.
Без ветра, без птицы, без единого звука. Только у неё в ушах шумела кровь. Они уезжали спокойно и не оглядывались, потому что твёрдо знали расписание. Ночью по этой ветке ходит один поезд, гружёный на выход, и он идёт тяжело и быстро. Чего они не знали, так это того, что в ту ночь порядок был другой.
В тот же час, в 50 километрах от посёлка порожняк с узловой прошёл сороковой километр. Петренко вёл его со скоростью двадцать пять километров в час. Савчук сидел справа, свесив локоть, и уже полчаса ёрзал. Александр Иванович, ну, мы так до утра ползти будем. Да ползём.
У нас же порожняк, пустой состав, 30 вагонов ветра. Савчук хлопнул ладонью по колену. Мы полтора часа нитку теряем. Петренко не ответил. Он держал руку на контроллере и смотрел вперёд в снежную пыль, которую поднимал прожектор.
Там же на десятом ограничение, — сказал Савчук. На десятом? А мы уже с сорокового плетёмся. Разгонишься и потом не соберёшь. Так дайте я поведу.
Не дам. Савчук откинулся на спинку и стал смотреть в своё окно. «Меня Надька в час ждала», — сказал он в стекло. «В час, уже второй». Петренко достал бланк из кармана куртки, посмотрел на него в свете лампочки и убрал обратно.
Тонкая серая бумага, третий экземпляр через копирку и его собственная подпись в корешке остались у дежурной на разъезде. «В семьдесят девятом, — сказал он вдруг, — я под соседней станцией человека сбил». Савчук повернулся. «На переезде?» «Днём было».
«В апреле». Петренко говорил ровно, глядя вперёд. «Я шёл, как положено, сигнал подавал. Меня потом оправдали, комиссия, всё как надо, никакой вины». «Ну и?»
А я его видел, — сказал Петренко. Метров с 200 видел и понимал, что не встану. Он помолчал. 200 м, Юра, — это 8 секунд. Я эти 8 секунд с тех пор каждую ночь еду. Савчук ничего не сказал.
Так что мы поедем со скоростью двадцать пять километров в час, — сказал Петренко. Раз в бумаге указано: двадцать пять километров в час. В двадцать один час сорок минут состав вошёл в кривую на десятом километре. Петренко сбросил скорость ещё до пяти километров в час, потому что здесь путь дышал, и вагоны на пучине шли неровно. Прожектор вылизывал полосу впереди, километра на полтора.
Дальше свет уходил в сторону за кривую, и там была темнота. Из темноты поплыло что-то тёмное поперёк. «Бревно», — сказал Петренко. Он даже не удивился. Бревно на пути после вывозки дело обычное.
Соскользнёт со штабеля, скатится с откоса. Он взялся за тормоз и стал прикидывать: останавливаться совсем или подойти и сбросить руками. Полоса света подтянулась ближе. У бревна был тулуп. Юра.
Петренко рванул кран на экстренное и левой рукой ударил по сигналу. Тифон взял сразу, длинный, на весь лес, и звук ушёл в лес и вернулся оттуда через секунду. И стало слышно, как под составом схватило колодки, и вагоны сзади пошли в набег, и весь поезд заскрежетал и стал садиться. Оксана услышала сигнал раньше, чем свет. К этому времени она уже час не чувствовала кистей и почти не чувствовала щёк.
И слух у неё сузился до одного-единственного звука, до мелкой дрожи в рельсе у самой щеки. Дрожь эта началась минуты за три, и всё нарастало. И она лежала и слушала её, потому что больше слушать было нечего. Потом дрожь стала гулом, потом ударил сигнал, и снег вокруг сделался белым и ярким. Она попробовала перевернуться и откатиться под откос и не смогла, потому что ноги за час не слушались, а руки были за спиной.
Скрежет шёл на неё. Она видела не поезд, а только свет и снежную пыль в свете. И почему-то очень отчётливо, как эта пыль крутится. Состав встал. Он встал так, что она не поняла сразу, встал он или нет.
Скрежет кончился. Потом что-то коротко зашипело, и наступила тишина. И в тишине над ней часто и тяжело дышало железо. Хлопнули двери кабины. По насыпи побежали, оскальзываясь, двое.
Живая, — крикнул Савчук ещё на бегу. Её перевернули на бок. Кто-то ножом резал за спиной, и она чувствовала не нож, а рывки. Потом руки отпустило, и это было хуже всего. Их будто сунули в кипяток.
Александр Иванович, тут верёвка. Верёвка, слышите? Слышу. Петренко стянул с себя куртку и накрыл ей плечи. Он присел рядом на корточки и посветил фонариком не в лицо, а рядом на снег.
Идти можешь? Не знаю. Голос у неё вышел хриплый и чужой, и она откашлялась и повторила громче. Он помог ей сесть. Она сидела на насыпи, привалившись к его руке, и смотрела вниз, туда, где кончалась освещённая полоса.
Там, внизу, на просеке, по стволам прошёл свет. Машина шла со стороны уса и разворачивалась, чтобы встать носом к насыпи. Свет фар качнулся вверх, и на секунду стал виден человек, вылезающий из кабины. Плотный, в форменном полушубке. «Кто это был?» — спросил Петренко, и она, глядя мимо него на подъезжающие фары, ответила: «Никого не было»…
