«А кто машину из района встречать должен был?» — говорили за перегородкой. «Я или ты?» Мне не докладывали. Так и мне не докладывали. А человек с семи утра на морозе стоит.
Оксана лежала на кушетке у стены и слушала этот спор, не понимая толком, о ком речь. Голоса были незнакомые, мужские, и говорили они у самой двери, в сенях фельдшерского пункта. Ночью её привезли сюда на дрезине, а потом на санях. Кисти обмотали, щёки смазали, дали чего-то горького, и она проспала до девяти. Ночью на насыпи, когда её спросили, кто это был, она ответила, что никого не было.
Утром, когда тот же вопрос задал человек в пальто, приехавший из районного центра, она ответила ему теми же словами. Разница была в том, что ночью она ответила так от растерянности, а утром потому, что успела подумать. Лариса Ильинична Бойко вошла с тазом и поставила его на табурет. «Разговаривать не будем», — сказала она. «Руки давай».
Пахло карболкой в пункте. Всегда пахло карболкой: зимой и летом. Бойко размотала бинт, посмотрела и хмыкнула. Ну скажи спасибо тулупу и валенкам. Плохо.
Хорошо. Она работала быстро, не глядя на её лицо. Пузырей мало. Кисти отойдут. Щёки слезут и новые нарастут.
Пальцы будешь разрабатывать, я покажу. Лариса Ильинична, молчи, я мажу. Оксана помолчала, пока та закончила с правой рукой. В посёлке уже знают. Бойко взяла левую и стала разматывать.
Знают, что говорят. Тебе это сейчас надо? Надо. Бойко помолчала, потом сказала, не поднимая глаз. Говорят, что ты ночью сама в лес пошла.
Оксана не сразу поняла, как сама. А вот так. Бинт ложился ровно, виток к витку. С вечера пошла на разъезд не по дороге, а через ус срезать хотела. Заблудилась, упала, руки поморозила.
А что связанная лежала, так это, говорят, брехня. Это машинист напутал в темноте. Кто это говорит? Кто говорит, тот сам не придёт и не скажет. Бойко закрепила бинт.
К обеду весь посёлок будет знать в двух видах. И оба вида ты не выберешь. Она унесла таз и в дверях остановилась. Мне сюда врача 3 года обещают, — сказала она вдруг. 3 года. Я тут одна и с грыжей, и с родами, и с тобой.
Вот. Так что ты, Ксюша, если будешь с районными разговаривать, ты и про пункт скажи, раз уж они приехали. Кравченко пришёл в одиннадцать часов. Он был лет под 40, в хорошем пальто и в ботинках, неудобных для здешнего снега. Сел на табурет у кушетки, положил папку на колени и достал бланк.
Коваленко Оксана Николаевна. Да. Кравченко Максим Олегович, следователь прокуратуры местного района. Начнём. Он записал год рождения, место работы, должность.
Писал он аккуратно, мелко. Итак, вчера, 27 февраля, около 20 часов вы вышли от конторы станции домой. Да. На переезде у нулевого километра к вам подошли неизвестные. Да.
Сколько их было? Двое. Приметы? Оксана помолчала. Темно было.
Рост, голоса, одежда. Оба в ватниках. Просто обычные. Кравченко поднял голову. Оксана Николаевна, вы с ними ехали в кабине минут 20 при свете приборов.
Я вперёд смотрела. За стеной кто-то стал заводить машину. Стартер брал долго, вхолостую, отпускал, брал снова. На морозе двигатель не шёл и человек не бросал, и этот ровный будничный звук лез в комнату через раму. «Хорошо», — сказал Кравченко.
«О чём они с вами говорили?» Спрашивали про папку. Он записал и остановился. Какую папку? Ту, которую они уже нашли.
Кравченко отложил ручку. Я вас не понимаю. В конторе станции в служебной комнате стояла папка с копиями накладных за 2 года. Двадцать седьмого утром я пришла, её нет. Шкаф целый, замок целый, а вечером у меня спрашивают, где она.
То есть вы полагаете, что похищение документов и нападение связаны? Я полагаю, что это одни и те же люди. Полагать вы можете что угодно. Кравченко снова взял ручку. Мне нужны имена.
У меня нет имён. «У вас нет имён», — повторил он. Женщину вывозят за 10 км, связывают и кладут на путь. Это не хулиганство, Оксана Николаевна. Так поступают с теми, кого знают.
И вы хотите сказать, что не догадываетесь, кто это? Оксана смотрела в потолок. Она могла назвать двоих прямо сейчас. Она узнала Литвиненко по росту и по голосу, а Шевченко — по тому, как он держал руль и как сказал: «Да держи ты её». Она могла назвать и третьего, не имя, а голос, который забирал на конце фразы вверх.
Записывайте, что я сказала, — проговорила она. Про папку записывайте. Я записываю. Он писал раздражённо, нажимая. Только вы поймите, с этим я в район приеду, и мне скажут, что у меня нападение неустановленных лиц.
Неустановленных, и оно так и повиснет. Вы про накладные проверьте. Я проверю всё, что нужно. Он дописал абзац и полез в папку за вторым листом. Кстати, — сказал он между делом, заявление ваше я читал.
Оксана повернула голову. Какое заявление? В прокуратуру от 16 февраля. Кравченко не поднимал глаз. Про отправку лесоматериалов.
Оно у вас. Оно в производстве. Мне о нём сообщило руководство ещё в прошлую среду. Я взял на заметку. Он усмехнулся коротко.
Так что вы зря темните, Оксана Николаевна. Мы про ваши вагоны знаем с прошлой среды. Оксана считала в уме, и считалось плохо. Шестнадцатого Марченко отдала конверт. Прошлая среда — это восемнадцатое.
Значит, через 2 дня после регистрации о её заявлении говорили в кабинетах района, а 27 утром пропала папка. И в тот же вечер её взяли на переезде. 9 дней. Максим Олегович, — сказала она, и слова вышли половинками, язык не слушался, будто заморозили. А кому ещё сообщили? В смысле?
По моему заявлению, кроме вас. Это движение документа. Вас оно не касается. Меня оно касается. Кравченко посмотрел на неё внимательно первый раз за всё утро.
Вы на что намекаете? Ни на что. Вот и хорошо, — сказал он. Потому что если вы намекаете на то, о чём я думаю, то это уже не намёк, а серьёзное заявление, и его надо делать с фамилиями. А фамилии у вас, как выяснилось, нет.
Он подвинул ей протокол и ручку. Подпишите. Расписаться она не смогла. Правая рука была в бинтах и не гнулась. Кравченко посмотрел, вздохнул и написал в конце, что от подписи заявительница воздержалась по состоянию здоровья и попросил её поставить крестик.
Она поставила крестик и всё это время держала в себе одно решение, к которому пришла где-то между вторым и третьим листом. Пока она не поймёт, кому в районе идёт её бумага, ни одной фамилии из этой комнаты не выйдет. Ни Дорошенко, ни Литвиненко, ни Шевченко. Мать пришла в пятом часу прямо из пекарни в ватнике, от которого шёл хлеб.
Она села на край кушетки и долго держала дочь за забинтованное запястье, не говоря ничего. Потом сказала: «Я в другой город написала тётке Людмиле. Зачем? Она возьмёт. У неё дом большой, зять на пилораме, работу найдут. 300 км отсюда».
Мать говорила быстро, готовыми фразами. Видно, готовила всю дорогу. Через неделю ты выйдешь и поедем. Я расчёт возьму. Мама, я всё продумала.
Ксюша… Мама, я не поеду. Лидия Андреевна отпустила её руку. Ты меня слышала? Тебя вчера на рельсы положили.
Слышала. И ты остаёшься? Остаюсь. Зачем? Оксана села повыше, привалившись спиной к стене.
Затем, что если я уеду, — сказала она, в посёлке останется одно, что Коваленко ночью в лес пошла, руки поморозила и сбежала. Вот и всё, что про меня будет. Пусть говорят. Мама, ты сегодня в пекарне была? Мать замолчала.
«Была», — сказала она через силу. «И что?» «Ничего». Она отвернулась к окну. Надежда мне тесто не подала.
Стояла и смотрела, пока я сама не взяла. Вот так. Тем более уехать, тем более остаться. Мать встала. Она стояла посреди комнаты, маленькая, в ватнике, и лицо у неё было злое.
Оксана не помнила у неё такого лица. «Ты в отца», — сказала она. Он тоже всё правильно делал. Мама, отец хоть за путь погиб, за живых людей. А ты за что?
За брёвна. Она надела платок, завязала его двумя резкими движениями и вышла не попрощавшись. В сенях хлопнула дверь. Дорошенко пришёл в девятом часу. Оксана лежала в темноте, свет ей выключили, и услышала в коридоре его голос сразу с первого слова.
Лариса Ильинична, вы уж примите, тут малость масло, банка варенья матери не до того сейчас. Спит она, Василий Михайлович. Так я не буду будить, я на минуту. Потом он заговорил с Кравченко. Тот, оказывается, ещё не уехал, ночевал в конторе.
Максим Олегович, Дорошенко, начальник станции. Такое дело у нас. Беда какая. Беда. Вы уж разберитесь по-серьёзному.
Девка у меня хорошая, 4 года стоит, ни одного замечания. Мать я знаю с молодости. Разберёмся. А она… Пауза.
Она рассказала чего-нибудь? Кто? Что? Кравченко ответил не сразу. Ход следствия я не комментирую.
Ну да, ну да, правильно. Дорошенко говорил, всё так же тепло. Я просто к тому, что она у нас пугливая. Может и напридумывать с перепугу-то. Ночь, темно, ударилась головой.
Наговорит на человека. А потом что? Если она говорит — проверим. Вот и я о том. Он ещё постоял.
Оксана слышала, как он переминается. Половица у двери в коридоре скрипела на одном месте. «Так она спит?» «Спит», — сказала Бойко. Гостинец он оставил на подоконнике и ушёл.
А она до утра слушала, как за окном скрипит снег под чьими-то шагами. Туда и обратно. Туда и обратно. «Мы на четверть часа», — сказал Петренко с порога. «Юра, шапку сними».
Шаги за окном оказались обычными. Сторож с дальнего конца посёлка ходил проверять склад с картошкой и ходил так каждую ночь туда и обратно, сколько Бойко тут работала. Оксана узнала об этом утром и весь день злилась на себя. А 2 марта к обеду приехали не те, кого она ждала. Петренко стоял в дверях, большой, в форменной куртке и мял шапку.
Савчук сунулся у него из-за плеча и сразу прошёл вперёд к кушетке. Ну как вы, руки-то как, отходят. А мы к вам с депо отпросились. Александр Иванович говорит: «Надо съездить, а то как-то оно…» — Юра! — А что? Савчук сел на табурет без приглашения.
Я, между прочим, три ночи не сплю. Мне это всё стоит и стоит. Петренко наконец вошёл и сел у стены, не снимая куртки. Вы извините, что не сразу, — сказал он. Смены.
Спасибо, что приехали. Не за что. Помолчали. Бойко гремела чем-то за перегородкой и явно слушала. Я одного не понимаю, — сказала Оксана.
Как вы успели? Петренко смотрел в пол. «Так, а мы ползли», — сказал Савчук. «Мы всю ночь ползли, как черепахи». Я его уговаривал, уговаривал, а он ни в какую.
Юра! А что? Савчук повернулся к ней. У нас порожняк, состав пустой, идти да идти, а он с сорокового километра со скоростью двадцать пять километров в час тащит. Я говорю: «Александр Иванович, там же ограничение только на десятом».
А он: «Раз в бумаге указано: двадцать пять километров в час, поедем со скоростью двадцать пять километров в час». Оксана выпрямилась. В какой бумаге? Так в предупреждении. Савчук пожал плечами.
Нам на разъезде выдали. Всегда выдают. Кто выдал? Ну а кто? Дежурная женщина.
Он осёкся. Так это вы что ли? Она не ответила. Она сидела и складывала. 24 января. Доклад Левченко.
Пучина на десятом. Ограничение до весенней выправки. Бланки на тонкой серой бумаге, три экземпляра через копирку, 10 минут возни каждый поезд, из-за которых машинисты вздыхали, а один даже сказал: «Ну ты, хозяйка и зануда». Тридцать четыре дня она выдавала эти бланки. И тридцать четвёртый бланк получил человек, который 27 февраля вёл поезд на десятый километр.
«Александр Иванович», — сказала она, и голос сел. А если бы вы шли как обычно? Петренко поднял голову. Смотрел он на неё прямо и невесело. «Не спрашивайте», — сказал он…
