Беседу прервал звонок его отца.
В роскошный ресторан на набережной Оксана по своей воле ни за что бы не сунулась. Мирон Степанович под каким-то предлогом выпроводил сына на улицу и пододвинул к ней пухлый почтовый пакет.
— Дом в районе. Полная оплата клиники для вашего отца. Вашей матери хватит на лечение. Брак расторгнем без шума. Три миллиона отступных.
Оксана молча придвинула пакет обратно к бизнесмену.
— В нашей семье таких сумм отродясь не водилось. Но мать вбила в меня простую истину: с пустым кошельком ходить не зазорно, а вот с совестью торговать мерзко.
Она поднялась и накинула пальто.
— И в чужих оценках моей стоимости я не нуждаюсь.
Мирон Степанович окликнул её у выхода:
— Погодите. Я больше не торгуюсь. Просто хочу объяснить, почему так поступил.
Оксана замерла, держась за металлическую ручку.
— Три года назад супруге стало плохо, — произнёс он, глядя на реку за окном. — Она звонила четырежды. У меня шли важные переговоры. Я сбрасывал, думал, наберу позже. Кстати, знаете ли вы, что при инсульте главное — первые часы? Потом клетки мозга умирают безвозвратно. Вот и я не знал. Врачей вызвала соседка.
— К чему эти откровения?
— Сын тогда ничего не высказал. Просто замолчал. А через год я выставил ту бригаду, и он собрал вещи. Сегодня он стоял со мной в одном коридоре, и всё из-за вас. Я вас не виню. Я просто до одури боюсь повторения.
Оксана промолчала. Возразить было нечего, ведь чужая спесь лечится, а чужая вина — нет.
Внизу гулял промозглый ветер. Богдан прятал озябшие руки в карманы.
— Что он хотел?
— Ничего.
— Ясно. У нас в роду это генетическое. Мы молчим так выразительно, что собеседник глохнет.
Оксана шагнула к мужу и уткнулась носом в его куртку, пропахшую бензином и морозом.
— Я не сбегу. Если решишь уйти, обсудим.
Он крепко сжал её ладонь. В кармане пальто заверещал телефон.
— Ксюша! — голос матери в трубке срывался на визг. — Галя притащила товарок, верещит на весь околоток, что ты нас всех вокруг пальца обвела. Ей поставщик с рынка доложил, у неё же весь товар с ваших складов идёт. А Семёновна от шока забыла, как щеколду открывать, полезла через штакетник, зацепилась подолом и висит вверх тормашками, кивает.
— Запритесь в доме, мам.
— Да как запереться? Галя орёт. Думали, за голодранца вышла, а он сын владельца складов. В 32, мол, мужиков не ищут, ищут спонсоров.
— Едем, — скомандовал Богдан, перехватывая ключи от машины.
У ворот родительского дома бурлил стихийный митинг. Отец сидел на ступеньках в тулупе, опираясь на деревянную трость. Домой его отпустили третьего дня, под расписку и с целой папкой назначений. Мать застыла в проёме сеней.
— Слепой курице золотое зерно выпало! — ликовала Галина Ивановна. — Втирала нам про шофёра, а сама олигарха подцепила.
Она открыла рот, но муж перехватил инициативу.
— Погодите, Галина Ивановна, вы так широко радуетесь чужим финансам, что челюсть вывихнете, — спокойно произнёс он. — Пока я носил простую куртку, ваша родня дружно хоронила наше будущее. Защищала меня только жена. В службу регистрации её потащил я. Фамилию менять запретил тоже я. Так что расчёт тут был явно не с её стороны.
Тётка захлопала глазами, переваривая информацию. У обочины мягко затормозила тяжёлая иномарка…
