Вечером Оксана уехала в город рейсовым автобусом, глядя в тёмное окно и пересчитывая собственные глупости. В четверг она приехала на 20 минут раньше, дважды порываясь развернуться и уйти.
Он подрулил на фургоне, вылез, пригладил мокрые после дождя волосы.
— Это сиделка, — сказал Богдан, садясь напротив. — Приехала первым рейсом. Ей по пути вышло.
— Чья сиделка?
— Моей матери. Третий год живёт в пансионате при региональной клинике, последствия инсульта.
Он положил на стол смятый тетрадный листок.
— Мать передала с ней деньги.
Строчки прыгали, буквы косились вбок: «Не упрямься, бери, мне тут тратить некуда».
— Я часть ухода оплачиваю и не болтаю об этом. Не люблю, когда жалеют.
— Жалость — это когда тебя мысленно закопали, но из приличия не озвучивают.
Оксане стало жарко от стыда: по дороге из деревни она всё время представляла расфуфыренную девицу с пухлым конвертом.
— Почему просто не сказал правду?
— Не привык отчитываться. Да я не имел права на тебя свои проблемы вешать. У нас договор, а не семья.
— Отличная формулировка. Прямо отлегло.
Он усмехнулся и принялся крутить в руках бумажную салфетку. А злиться у Оксаны больше не получалось, и от этого делалось только паршивее.
— Зачем ты вообще в это ввязался? — спросила она. — Только давай без сказок.
— На трассе стояла злющая женщина, готовая расплакаться, но упорно лезла под капот. Я в ней себя увидел. Ещё деталь: ты меня не по марке машины оценивала. Мне такие люди лет пять не попадались.
— Тогда договорились. Доводим спектакль до финала. Но условие: любые новости я узнаю от тебя первой.
— Обещаю, — ответил он…
