Сергей вздрогнул и едва не выпустил стекло. С верхнего яруса на него смотрел Князь, чьи глаза отчетливо блестели в полумраке. Оказалось, авторитет не спал и давно следил за каждым движением человека, решившего тайком распорядиться собственной жизнью.
С насмешкой он спросил, неужели Сергей рассчитывал так просто избавиться от возложенных на него обязанностей. Голос звучал негромко, чтобы не будить камеру, но в нем не оставалось места для возражений. Самовольный уход, сообщил Князь, здесь считался таким же нарушением, как открытое неповиновение.
Заметив растерянность, авторитет напомнил о своем лагерном опыте. Он слишком часто видел момент, когда доведенный до предела заключенный внезапно успокаивался и начинал искать подходящий предмет. Поэтому спрятать от него подобное намерение было почти невозможно.
Князь протянул ладонь. Сергей несколько секунд держал осколок, понимая, что вместе с ним отдает последнюю возможность выбора, затем подчинился. Авторитет осмотрел стекло, брезгливо отбросил его далеко в темноту и велел внимательно слушать.
С момента появления в этой камере Сергей, по словам смотрящего, больше не принадлежал себе. Его статус был нужен всему сообществу, а значит, он превратился в общий ресурс. Никто не позволил бы полезному инструменту самостоятельно исчезнуть и нарушить тщательно выстроенное равновесие.
Отверженный принимал на себя накопившуюся агрессию, выполнял презираемую работу и удерживал других от проступков. Его положение давало большинству чувство безопасности, а показательные наказания подкрепляли власть неписаных законов. Даже ежедневная боль имела здесь назначение, определенное не самой жертвой. Чем заметнее становилось его падение, тем устойчивее окружающим казался их собственный статус.
Князь впервые назвал Сергея тем унизительным словом, которым остальные обозначали низшую касту. Прозвучало оно не как оскорбление, а как название должности. Смотрящий приказал вернуться на место и продолжать исполнять свою функцию столько, сколько потребуется системе.
За новую попытку уйти он пообещал наказание, рядом с которым прежние унижения покажутся незначительными. После этих слов Князь отвернулся к стене и вскоре задышал ровно. Сергей остался в темноте, осознавая, что у него отняли даже право прекратить собственные мучения.
Теперь он видел себя не рабом отдельного человека, а частью безличного механизма. Страдания использовались так же расчетливо, как труд или еда. Они принадлежали камере и должны были продолжаться, пока приносили пользу тем, кто управлял внутренним порядком.
Парадоксальным образом желание умереть начало отступать. Чтобы стремиться к смерти, требовалось ощущать себя живым, а внутри Сергея наступила пустота. Он будто наблюдал со стороны за телом, которое встает по команде, убирает пол и снова ложится под нары.
Прошел месяц. Проверки, кормления, прогулки и отбои слились в один бесцветный поток, где время не двигалось вперед, а возвращалось к одной и той же исходной точке…
