К утру о случившемся знал весь городок. Городок был из тех, где новости не нуждаются в телефоне. К обеду в очереди за хлебом уже пересказывали, как приблудный хромой с обочины уложил на колено человека Черненко прямо в «Привале», а к вечеру пересказ оброс подробностями, которых на самом деле не было.
Одни говорили, что он сломал Кувалде руку, другие — что просто посмотрел и того будто парализовало. Третьи качали головами. Не жилец теперь этот бродяга, помяните слово.
Сам он в тот день, как обычно, сидел у своей сторожки. Сторожка стояла в полукилометре от кафе, на съезде со старой дороги — бывший пост дорожников, брошенный много лет назад. Крыша текла, окна были заколочены фанерой, но внутри было сухо.
Он поселился тут прошлым летом, тихо, ни у кого не спросившись, и его так же тихо не тронули. Мало ли бродяг по обочинам в девяностые. Жил он странно для бродяги, только этого никто не замечал.
Он не пил, вернее, пил редко и понемногу, и никогда не валялся, как другие. Он вставал до рассвета. Умывался холодной водой из ведра даже в морозы.
Скудную свою еду раскладывал по порядку и никогда не бросал объедки где попало. В сторожке у него был идеальный, почти казарменный порядок. Топчан застелен, у стены ровным рядком то немногое, что он собирал по дорогам.
И привычка была. Сидя у порога, он всё время что-то отслеживал. Кто проехал по трассе, в какую сторону, с каким интервалом.
Какая машина сбросила скорость у кафе, какая нет. Он делал это, не думая, как дышит, и сам, наверное, давно забыл, что когда-то это было его работой. Иногда, оставшись один, он доставал из внутреннего кармана бушлата сложенную вчетверо газетную вырезку, пожелтевшую, протёртую на сгибах до дыр.
Видно было, что её разворачивали и складывали много сотен раз. Он смотрел на неё недолго, потом убирал обратно, ближе к сердцу, и снова замирал, глядя на дорогу. Что было на той вырезке, не знал никто.
А в это самое время, в трёх километрах от сторожки, в двухэтажном кирпичном доме за высоким забором, Григорий Романович Черненко допивал утренний кофе и слушал, что ему докладывают. Черненко было под шестьдесят. Крепкий, седой, с тяжёлым властным лицом, он не походил на бандита.
Скорее, на директора завода или заслуженного человека на пенсии. В районе его так и звали уважительно — Григорий Романович. Ему принадлежала нефтебаза, половина грузовых перевозок на трассе и негласное право решать в городке почти всё.
Полиция здоровалась с ним за руку. В газете, что выходила раз в неделю, его называли меценатом. Он и вправду подлатал крышу в местной больнице и поставил у школы новые ворота.
Черненко искренне считал, что держит этот город на себе. Что без него тут давно всё развалилось бы, растащили, пропили. И был по-своему уверен, что имеет право.
Сейчас он слушал Вадика Кравченко.
— И всё, ушли, — закончил тот, стоя у окна. — Серёга бузит, хочет вернуться, разобраться. Я не пустил.
— Правильно, что не пустил. — Черненко отставил чашку. — Из-за какого-то нищего шум на всю трассу поднимать. Кто он вообще такой?
— В том и дело, Григорий Романович. — Вадик помолчал. — Не знаю. Бродяга, у Бондаренко на обочине живёт. С год уже. Всегда молчал, глаза в пол. А тут Серёгу снял как мешок.
— И рука у него… — Вадик поискал слово. — Не как у попрошайки. Он это когда-то умел, хорошо умел.
Черненко чуть нахмурился, не встревожился — просто ему это не понравилось.
Он не любил, когда чего-то не понимал.
— Ну и бог с ним, что умел, — сказал он наконец, — хоть маршал бывший. Он у меня на земле сидит, у моего кафе, при моих людях руки распускает. Так теперь и повелось?
Он поднялся, подошёл к окну, встал рядом с Вадиком, глядя на серое утро.
— Люди же смотрят, Вадим, весь город смотрит. Сегодня бродяга Серёгу на колено поставил. Завтра мне Бондаренко за аренду платить перестанет. Так не пойдёт.
— Что делать?
— Ничего страшного не делать. — Черненко поморщился, будто ему предложили гадость. — Крови не надо, что мы, звери? Просто напомните ему, где он живёт, чтоб понял. Сидел в своём углу и сиди, а то возомнил о себе.
Он усмехнулся.
— Съездите вечерком, вдвоём, втроём, по-тихому, без стволов. Поговорите. Он поймёт.
Вадик кивнул, у двери задержался.
— А если не поймёт?
Черненко не обернулся.
— Поймёт, — сказал он. — Все понимают…
