А ночью к его сторожке подъехала одна машина, с включёнными фарами: Черненко, наоборот, хотел, чтобы его видели. Он вышел из машины сам, грузный, седой, в хорошем пальто, и остановился напротив хромого человека в старом бушлате, стоявшего у порога. Он приехал последним, когда всё уже рухнуло.
Не пугать, не убивать. Убивать было поздно и незачем. Долго они стояли и молчали, глядя друг на друга.
Один потерял всё когда-то, другой терял всё сейчас.
— Я тебя не узнал тогда в кафе, — сказал наконец Черненко. — Веришь? Совсем не узнал. Столько лет прошло. Думал, ты давно сгнил где-нибудь.
Он усмехнулся устало.
— Надо было мне тебя тогда, в девяносто втором, всё-таки…
Он не договорил.
— Убить, — спокойно закончил за него Левченко.
— Ты не убил. Решил, что живой я страшнее мёртвого. Что с той бумагой, с той подписью я до смерти буду молчать и сам себя жрать.
Левченко кивнул.
— Ты почти угадал. Четыре года так и было.
— И чего ж не молчал дальше? — тихо спросил Черненко. — Жил бы себе. Кому она нужна, твоя правда?
— Одной девчонке понадобилась, — сказал Левченко, — которую твои у меня на глазах за руку хватали. Оказалась Колькина племянница, того самого Кольки, которого ты в ту караулку загнал. Тесно у нас, Григорий Романович. Городок маленький.
Черненко вздрогнул. Впервые за весь разговор на его лице проступило что-то живое. Он смотрел на этого хромого старика в вылинявшем бушлате, на нищего с обочины, которого он год не замечал, которого раздавил когда-то как окурок и забыл.
И медленно, по-настоящему понимал: всё, что он строил тридцать лет, всю его власть, его деньги, его страх — всё это обрушил вот этот человек. Пустое место. Ничтожество, которому он сам когда-то оставил жизнь из презрения.
Он проиграл не силе, не закону, не деньгам. Он проиграл тому, кого ставил ниже всех.
— Ну, убей! — сказал он вдруг хрипло и распахнул пальто. — Чего ждёшь? Ты ж всю жизнь этого хотел. Вот он я! За пацанов своих, за девчонку! Давай!
Левченко долго смотрел на него. Он и правда хотел этого.
Четыре года хотел. И вот стоял человек, отнявший у него всё. Стоял и подставлялся сам, и никто бы не узнал.
— Нет! — сказал Левченко. — Я тебя убивать не буду.
Он говорил тихо и очень ровно.
— Убить — это по-твоему. Быстро, тихо, и все спят. А ты теперь поживи. Поживи и посмотри-ка, как всё, что ты нажил, у тебя отбирают по кусочку. Как от тебя твои же люди отворачиваются. Как о тебе в газетах пишут по имени. Как тебя судят за семерых пацанов. Вот это будет по-настоящему. А пуля — это я тебе подарок сделаю. Обойдёшься.
Он повернулся и, тяжело припадая на больную ногу, ушёл в темноту сторожки. Черненко остался стоять один в свете собственных фар.
Больше они не виделись. Суд был долгим. Черненко не сел на другой же день, как это бывает в кино.
Машина крутилась медленно, со скрипом, кое-кто из его прежних друзей ещё пытался ему помочь, кое-какие бумаги ещё терялись. Но старое дело о пожаре, поднятое разом в трёх местах и преданное огласке, было уже не задушить. Через год с небольшим бывшего хозяина района осудили за организацию хищений и за гибель семерых солдат в девяносто втором.
Срок оказался не таким большим, какого заслуживали эти преступления, но и этого хватило, чтобы человек его лет вышел на волю уже никем. Вадик Кравченко под суд почти не попал. Выторговал себе своим предательством лёгкую долю, как и рассчитывал.
Занять место Черненко ему, правда, не дали. Империю, лишившуюся хозяина, растащили по частям, и Вадик остался с малым. Кувалда получил своё за поджог.
Мельника тихо отправили на пенсию. С Левченко сняли всё. Обвинение в убийстве, которого он не совершал, — само собой.
Но сняли с Левченко и подозрения по старому делу из девяносто второго. Разобрались наконец и с подписью под тем разрешением, признали, что его использовали втёмную, вернули доброе имя, звание, даже какую-то пенсию выправили. Он получил назад всё, что у него отняли когда-то, и оказалось, что возвращать-то уже некуда.
Ему было под шестьдесят, нога болела всё сильнее, а той жизни, которую у него отобрали, давно не существовало. Ни жены, ни службы, ни лет. Правда вернулась, а жизнь — нет.
Так бывает чаще, чем хочется. Он не остался в городке. Пожил ещё немного в своей сторожке, дождался снега, а по весне собрался.
Перед уходом сходил на кладбище, к Кольке. Постоял у простого памятника с той самой конопатой фотографией. Достал из запазухи ту газетную вырезку, пожелтевшую, протёртую на сгибах, что носил у сердца четыре года, и закопал её тут же, у оградки.
Больше она была ему не нужна. Он донёс её, куда собирался. Бондаренко отстроили «Привал» заново, лучше прежнего.
Иван Иванович выступил на суде, сказал всё про деньги и про угрозу и с того дня будто разогнулся. Братом он больше не торговал. Оксана доучилась, вернулась в город.
Перед самым уходом Левченко она нашла его у сторожки, принесла узелок с едой на дорогу и долго не знала, что сказать.
— Куда вы теперь? — спросила она.
— Куда-нибудь, — сказал он.
— Мир большой.
— Вы же теперь не бродяга, — сказала она с укором. — У вас имя есть, пенсия, можно жить.
— Имя есть, — согласился он.
И улыбнулся ей. Редко, скупо, но по-настоящему.
— Спасибо тебе. Ты меня тогда в кафе обратно в люди вернула. Хоть и не знала.
Он взвалил на плечо тощий мешок и пошёл к трассе. Оксана смотрела ему вслед, пока хромая фигура в старом бушлате не растворилась в утреннем мареве над дорогой. Целый год его тут считали пустым местом.
Никто ни разу не спросил, кто он и откуда. А стоило бы.
