Теперь оставалось только ждать, кто первым сорвётся. Черненко сорвался ровно тогда, когда Левченко и рассчитывал. Первой по тихой воде пошла рябь от газеты.
Через полторы недели в независимой региональной газете — из тех, что в те годы никого не боялись, потому что терять им было нечего, — вышла статья. Без громких имён поначалу, осторожная, но с фотографиями. Сгоревший склад, семеро молодых ребят, несчастный случай, который таковым не был.
Заключение эксперта о поджоге, цифры недостачи и вопрос, кто в девяносто втором отвечал в той части за тыл и снабжение и куда делся тот человек. Газету привезли в городок рейсовым автобусом. К вечеру её читал весь городок.
А ещё через день из соседнего района пришёл официальный запрос. Тот самый молодой следователь, которого перевели, чтобы замолчал, инициировал у себя проверку по старым материалам, вне досягаемости Черненко, и официально затребовал документы. Медленно, по всем правилам, но неотвратимо завертелась машина, которую уже нельзя было остановить одним звонком, потому что крутилась она сразу в трёх местах.
Черненко впервые за много лет почувствовал, что почва уходит из-под ног. Он сделал то, что делал всегда. Он решил обрубить концы, и самым опасным был для него сейчас человек, с которого всё началось, — тот, что сидел в камере местного отдела полиции.
Он вызвал Вадика.
— С хромым надо кончать, — сказал он, ровно глядя в окно. — Тихо. Он там сидит за мокрое. Вот пусть с собой и покончит, с горя. Или сердце не выдержит. Ты понял. Договорись с кем надо, у Мельника свои люди, чтоб к утру этого майора не было.
Он сказал «майора» и сам не заметил, как назвал бродягу его старым званием.
Он уже знал, кто это, и всё равно решил, что убить проще, чем понять, чем это обернётся. Это и была та самая старая ошибка, ровно та, на которую Левченко и ставил, потому что Вадик уже всё просчитал. Вадик не был дураком.
Он прочёл газету раньше хозяина, он увидел, куда идёт дело, и увидел там, впереди, чёткую развилку. Пойти с Черненко до конца — значит сесть вместе с ним за то мокрое, к которому он, Вадик, и отношения-то не имел. Отскочить вовремя — значит уцелеть.
Больше того, занять освободившееся место. Всё, что Черненко строил тридцать лет, могло достаться тому, кто вовремя предаст. И когда Черненко отдал ему приказ убить арестованного, Вадик понял, что хозяин сам вручил ему нож.
Он не пошёл убивать Левченко. Он поехал в соседний район, к тому самому следователю. И принёс ему всё.
И про поджог кафе, и про то, кто и как утопил Петровича, и кто подбросил его вещи в сторожку хромому, чтобы того упрятать. А главное — подтвердил, что хозяин только что приказал ему убить арестованного. Вадик выторговывал себе жизнь единственной монетой, которая у него была, — Черненко.
А в придачу, чтобы уж наверняка, разыскал по своим каналам сбежавшего Сашу и убедил того выйти из тени. Старый хозяин всё равно тонет, так лучше стать свидетелем, чем остаться соучастником. И Саша, полумёртвый от страха, привёз наконец те самые вторые книги — двойную бухгалтерию, где чёрным по белому было видно, что нефтебаза все эти годы прокручивала ровно то же, что и склад в девяносто втором.
Старое преступление и новое сомкнулись в одну цепь. Всё, что Черненко годами держал в кулаке страхом и деньгами, посыпалось за несколько дней. Не от одного удара сверху, а изнутри, само по себе, потому что каждый в этой системе, как только запахло гарью, кинулся спасать себя, а не хозяина.
Мельник, почуяв, куда дует, вдруг нашёл нестыковки в деле об убийстве Петровича и по-тихому отпустил Левченко, чтобы потом, если что, сказать, что он-то сомневался с самого начала. Прижатый Кувалда сдал того, кто велел жечь кафе. Свидетели, которые боялись годами, разом осмелели, потому что бояться стало уже не так страшно, как молчать.
Левченко вышел из камеры сырым ноябрьским утром. Его никто не встречал. Он постоял на крыльце отдела полиции, подставив лицо мелкому дождю, и пошёл к своей сторожке пешком, через весь город, мимо кумачового транспаранта, с которого всё так же по-хозяйски щурился на город человек, которого уже не существовало…
