Левченко попросил, чтобы к нему пустили Оксану. Она пришла, бледная, испуганная стенами и решётками, но пришла, потому что не верила ни на минуту, что он кого-то убил. И он сказал ей всё.
Не пощадил ни себя, ни её. Он рассказал о дяде Коле: того забрал не случайный пожар — его убили ради чужой наживы. Рассказал, кто это сделал и как этот человек стал хозяином всего их района.
Рассказал, что и кафе спалили из-за него, из-за Левченко. А потом, глядя ей в глаза, рассказал и про себя. Про подпись под разрешением, которое открыло доступ к тому складу.
Что он, Левченко, не спас её дядю не только потому, что не успел, но и потому, что сам, по доверчивости, по глупости, подмахнул ту бумагу. Оксана слушала молча, и по лицу её текли слёзы. Когда он кончил, она долго не могла заговорить.
— Зачем вы мне это про себя рассказали? — прошептала она наконец. — Могли бы промолчать. Я бы и не узнала никогда.
— Мог бы, — сказал он. — Но тогда всё это было бы зря, понимаешь? Если я и это спрячу, я ничем не лучше него. Он ведь тоже всю жизнь прятал.
Он помолчал.
— Ты только отца спроси. Осторожно. Спроси, что было тогда, в девяносто втором, когда брата хоронили. Мне кажется, он тоже носит своё. Пусть выговорит. Легче станет.
Оксана ушла. А через день пришёл Иван Иваныч.
Сам. Впервые. Сел напротив тяжело, постаревший за одну ночь на десять лет, и долго смотрел в стол.
— Спросила меня Оксана, — сказал он глухо. — Вот ты, значит, чего в меня тогда в кафе глазами вцепился? Знал уже.
Он вздохнул, и то, что он копил в себе четыре года, наконец пошло наружу.
— Приходили ко мне тогда, после похорон. Двое, вежливые. Сказали: брат твой геройски погиб при исполнении, несчастный случай, семье положена помощь. И дали денег. Много. По тем временам целое состояние. И ещё сказали: живи спокойно, не бери в голову лишнего, не ходи никуда, не спрашивай. Оно всё уже расследовано. А будешь спрашивать — деток жалко.
Иван Иваныч поднял на Левченко мокрые глаза.
— И я взял, понимаешь? Взял деньги за брата. И молчал. На эти деньги я «Привал» поднял. Всю жизнь, каждый день в нём работаю. И каждый день будто Колькиными деньгами торгую. Я думал, я семью спасаю. А я просто трус.
Левченко накрыл его руку своей.
— Ты не трус, — сказал он. — Ты человек. Тебе детьми грозили. Ты выбрал детей. Это не трусость.
Он сжал ему руку.
— А теперь у тебя есть шанс сказать правду. Хочешь — скажи. Про этих двоих, про деньги, про угрозу. Это ещё один камень на весы. Но неволить не буду. Решай сам.
Иван Иваныч вытер лицо ладонью.
— Скажу, — выдавил он. — Всё скажу. Хватит. Устал я торговать братом.
Механизм был запущен…
