Он был в этом уверен. В камере хорошо думается, когда больше ничего не остаётся. Первые дни Левченко просто лежал, отвернувшись к стене.
Он проиграл, и проиграл по-крупному. Не только за себя, но и за всех, кого потянул за собой. Но человек так устроен, что даже на дне через какое-то время начинает шевелиться, искать.
И на четвёртый день Левченко сел на нарах, восстановил по памяти содержание папки Руденко и стал думать не как обиженный старик, а как следователь. В последний раз. Он перебрал всё, что знал, и понял главное.
Сверху Черненко не взять. Ни через суд, ни через полицию, ни через региональные власти. Там всюду его руки.
Всюду люди, которым спокойствие дороже правды. Четыре года назад он бился именно так. Доказывал правду тем, кто не хотел её слышать.
И проиграл. Второй раз наступать на те же грабли нельзя. А значит, бить надо не сверху.
Изнутри. Он стал разбирать систему Черненко по косточкам. Не как крепость, а как живой организм, у которого есть слабые места.
И увидел то, чего раньше в горячке не замечал. Черненко старел. Всё, что он построил, держалось на нём одном.
На его связях. На его прошлом. На страхе перед ним.
А рядом рос Вадик Кравченко, молодой, холодный, умный. Годами на подхвате. Годами вторым.
И тут Левченко ухватился за эту мысль как за спасательный круг: Вадик не был причастен к девяносто второму. Тогда, при пожаре, при убитых пацанах, Вадика ещё и близко не было. Он пришёл к Черненко позже, уже в мирные годы.
Кражи, крыша, поджог кафе — это на нём. Но убийство семерых солдат, убийство Ткаченко, убийство Петровича — это всё чистая, старая, тяжёлая кровь Черненко. Не Вадика.
И вот это меняло всё. Если старое дело всплывёт, Черненко сядет по-крупному, за мокрое, за военное — тут никакие связи не спасут, слишком громко. А Вадик? Вадик, если вовремя отскочит, если сам поможет всё это вскрыть, не только уцелеет, но и займёт освободившееся место.
Всё, о чём он мечтал годами, оставаясь вторым. Левченко не нужно было ссорить их. Ему нужно было только показать Вадику, что старое дело всплывёт в любом случае, с ним или без него.
И тогда Вадик сам всё сделает. Из выгоды, из страха, из честолюбия. Ровно так же, как когда-то люди сами топили Левченко, не из ненависти, а потому что так им было спокойнее и выгоднее.
Оставалось сделать так, чтобы дело действительно всплыло, по-настоящему, так, что не отмахнёшься. Руденко пришёл к нему на свидание через адвоката, записался как родственник, никто и не проверял. Они говорили вполголоса, склонившись друг к другу над столом, и Левченко впервые за долгие годы говорил не о своей боли, а о деле: быстро, ясно, по пунктам.
— Слушай меня, — сказал он. — Само дело хранить бесполезно. Его тут же и закопают снова. Надо, чтобы оно оказалось разом в нескольких руках, до которых Черненко не дотянуться. Первое — тот твой злой следователь, которого перевели. Его же убрали, чтоб замолчал. А он теперь в другом районе, вне владений Черненко. Вези копии дела к нему. Пусть там у себя поднимает. Формально повод есть. Старое военное дело — гибель людей. Черненко туда рукой не достанет.
Руденко кивал, запоминая.
— Второе — газета. Не местная, а региональная, а лучше из тех центральных, что в девяносто шестом за такое зубами держатся. Найди журналиста поголоднее и позлее. Отдай копии. Как только про пожар и семерых солдат напишут открыто — всё, назад не спрячешь. Убитого свидетеля можно утопить, следователя перевести, а напечатанное слово — уже нет.
— А ты? — спросил Руденко. — Ты тут сидишь за убийство?
— А я тут сижу как приманка, — тихо сказал Левченко. — Черненко теперь думает, что я обезврежен. Он спокоен. А спокойный человек делает ошибки. Он сделает то, что делает всегда: попробует меня добить. Тихо, в камере. Мало ли что с бродягой-убийцей случиться может. И вот когда он отдаст этот приказ, ему конец. Потому что отдаст он его через Вадика. А Вадик к тому времени уже будет знать, что дело всплывает. И выберет себя.
Руденко долго молчал, глядя на него.
— Ты сильно рискуешь, Олег. Он ведь и вправду может тебя достать раньше, чем всё закрутится.
— Может, — согласился Левченко. — Но по-другому не выйдет. Один раз я уже хотел всё сделать чисто и быстро, чтобы никого не подставить. Так у меня всё и отобрали. Теперь по-другому.
Он помолчал и добавил, глядя в стол:
— И вот ещё что. Отдашь копии — отдавай все листы. Все до одного. Слышишь? И тот последний тоже.
Руденко понял, о каком листе речь. О разрешении на вскрытие склада. О визе. О подписи.
— Ты уверен? — тихо спросил он. — Это ж тебя первого и утопит. Скажут — соучастник. Сам дал им доступ. Сам людей под огонь подвёл. Тебя ж потом никто и слушать не станет.
— Пусть, — сказал Левченко. — Я четыре года молчал, в том числе из-за этого листа. Прятал его от самого себя. И как только начал прятать, так сразу и стал никем. Больше прятать не буду. Или всё, или ничего. Не хочу строить правду на своём вранье. Хватит.
Он поднял глаза, и Руденко увидел в них что-то, чего не видел уже очень давно. Не вину, не стыд.
Спокойствие человека, который наконец перестал бегать от себя. Оставалось последнее и самое трудное. Бондаренко…
