А дома его ждал третий удар. Самый тяжёлый. Он вернулся в городок затемно и не дошёл до сторожки.
Его взяли прямо на автостанции. Двое в штатском и участковый. Не били, не хамили.
Вежливо попросили пройти. В отделе полиции его завели в кабинет. Там за столом сидел майор Мельник, начальник отдела и друг Черненко, и разглядывал его почти с сочувствием.
— Ну что ж вы так? — сказал Мельник, качая головой. — Тихо жили. Никто вас не трогал. А вы человека утопили.
— Кого? — глухо спросил Левченко, уже зная ответ.
— Да прапорщика этого спившегося, Петровича. Свидетели есть, что вы с ним пили, ссорились. И вот… — Мельник кивнул на стол, где в целлофановом пакете лежали чья-то мятая кепка и складной нож. — В вашей сторожке нашли. Его вещички. Как они к вам попали, а?
Левченко смотрел на нож и всё понимал. Тот самый приём.
В точности тот самый, что четыре года назад. Чужие вещи в твоём сейфе. Чужие деньги.
Чужая вина. Только тогда его делали взяточником, а теперь убийцей. И доказать, что это подброшено, невозможно.
Потому что доказывать некому и нечем. Свидетель мёртв, бухгалтер сгинул, следователь переведён, а сам он — никто. Бродяга без документов, которого весь город и раньше считал приблудным, а теперь с облегчением поверит, что он ещё и душегуб.
Его увели в камеру. Камера была маленькая, сырая, с тусклой лампочкой под потолком. Он сел на нары, привалился к холодной стене и закрыл глаза.
Вот и всё. Он снова там же, откуда начал. Он поднялся из-за стола в кафе, размотал за месяц клубок, который сам когда-то так и не смог размотать, и всё рухнуло за одну неделю.
Погиб Петрович. Пропал Саша. Кафе сгорело наполовину, а он сам сидит за убийство, которого не совершал, и вокруг стены толще прежних.
Он не только не отомстил, он подставил под удар всех, кого хотел защитить. Папку он успел спрятать ещё днём, засунул под отставшую доску в полу сторожки, едва почуяв неладное. Сейчас, в тусклом свете камеры, он перебирал её листы по памяти в сотый раз, чтобы не сойти с ума.
Заключение эксперта. Справка по остаткам. И лист, на который он раньше почти не смотрел.
Скучная бумажка, которую Руденко подшил просто до кучи. Разрешение на снятие печати со склада ГСМ для срочной инвентаризации. А внизу, на визе, стояла подпись. Знакомая до тошноты.
Своя собственная. Он вспомнил. Осень.
Суета. Десятки бумаг в день. К нему подошёл кто-то из штабных, свой, доверенный, из тех, кому не глядя подмахиваешь, с рутинной просьбой завизировать документ.
«Для порядка, товарищ майор, комиссия едет, сроки горят». И он подмахнул. Не глядя.
Этим он сам дал Черненко легальный доступ к складу накануне пожара, позволил вывести топливо, а Кольку и его наряд перевели туда уже внутренним приказом части, о котором он не знал, но который стал для парней смертным приговором. Он сидел в камере, и от одного воспоминания об этом листе у него темнело в глазах. Все эти четыре года он думал, что виноват в том, что не сумел спасти тех ребят, что не успел, не дожал, оказался слаб.
Он носил эту вину как крест и считал её несправедливой, ведь он один хотел им помочь. Он ошибался. Его вина была куда страшнее.
Он не просто не спас Кольку. Он сам своей подписью, своей доверчивостью, своей ленью вчитаться отправил его туда, в ту караулку, под тот огонь. Черненко всё рассчитал: и топливо вывез, и склад спалил, и следователя, который мог докопаться, той же бумагой сделал соучастником, чтобы намертво связать.
Оттого, может, его тогда и не убили. Мёртвый — герой, а живой, да с такой подписью, всю жизнь будет молчать, будет бояться не Черненко даже, а самого себя. Вот почему он молчал все эти годы: не только из-за стыда за клевету, но и из-за этого.
Он согнулся и впервые за очень долгое время закрыл лицо ладонями. За стеной в тёмном городе спокойно спал человек, который всё это придумал. Он снова победил…
