Три дня Левченко почти не спал. Всё сходилось.
Впервые за четыре года у него в руках складывалась настоящая цепь: старое дело, живой свидетель, новые книги, честный следователь в регионе, до которого не дотянуться. Каждое звено по отдельности можно было оборвать, но цепь, оказавшуюся разом у нескольких независимых людей, уже не оборвать.
Он снова думал как следователь. Он снова был им. В один из этих вечеров он зашёл в «Привал».
Кафе кое-как отстроили после пожара. Задняя стена ещё чернела, пахла гарью, но зал работал. Оксана, увидев его, налила чаю и села напротив, подперев щёку рукой.
— Вы изменились, — сказала она тихо, разглядывая его. — Раньше вы будто спали на ходу, а теперь как живой стали.
Он посмотрел на неё, на девчонку, которая была так похожа на своего дядю, которого он не уберёг и которую теперь, кажется, ещё мог уберечь.
— Скоро всё кончится, — сказал он. — Потерпите немного. Скоро всё будет по-другому.
Он сам в это верил в тот вечер, и это было его ошибкой. Саша должен был передать книги в пятницу у гаражей в темноте. Левченко ждал его до полуночи.
Саша не пришёл. Он ждал и в субботу, и в воскресенье, приходя к почтамту, к гаражам, кружа вокруг конторы. Тишина.
А в понедельник город облетела новость. Бухгалтер Черненко, Александр Николаевич, вместе с семьёй срочно уехал. Насовсем.
Говорили, перевёлся, нашёл работу получше в другом городе. Собрались за одну ночь, никому ничего не сказав. Левченко стоял и слушал это, и внутри у него всё опускалось.
Уехал. Или увезли. Или уже не увезёшь.
Одно из трёх, и все три плохи. Он понял, что где-то себя выдал. Может, кто-то видел их с Сашей у гаражей.
Может, Саша не выдержал и сам всё рассказал. Со страху, чтобы выторговать себе жизнь. А может, он, Левченко, просто слишком спешил, слишком открыто ходил, слишком многим успел показать, что он не тот, за кого себя выдаёт.
Руденко предупреждал: тихо, медленно, не высовываться. А он не утерпел.
Год терпел, а тут не смог спокойно дождаться трёх дней. Старая его беда. Уверенность, что если ты прав, то надо только успеть, и правда возьмёт своё.
Второй удар пришёл во вторник. Петровича, того самого прапорщика-свидетеля, нашли утром в реке, ниже нефтебазы. Пьяный, мол, полез к воде, оступился, утоп.
Все ахнули и тут же согласились. А чему удивляться? Он же не просыхал. Один Левченко знал цену этому «утонул».
Как Ткаченко четыре года назад. Совесть заела и в реку. У Черненко был один почерк на всех.
Живого свидетеля больше не было. Левченко кинулся к последней ниточке — в региональный центр. Он наскрёб на билет, вытряс всё, что было, и поехал сам, с папкой Руденко за пазухой, к тому молодому злому следователю, о котором говорил Руденко.
Он добрался до серого здания региональной прокуратуры, выстоял очередь, назвал фамилию. И ему сказали, что такого следователя здесь больше нет. Переведён.
На прошлой неделе. В другой район. С повышением.
А проверка, которую он было начал по этому сигналу, закрыта. За отсутствием оснований. Левченко вышел на крыльцо и долго стоял, глядя на серую площадь.
Всё. Черненко дотянулся и туда. У него везде были руки.
Не потому, что он был всесилен, а потому, что все вокруг предпочитали спокойствие. Один звонок нужному человеку — и злого молодого следователя нет, а есть тишина. Ровно так же, как четыре года назад.
Ничего не изменилось. Изменился только он сам. Постарел и снова проиграл…
