Ему и вправду хотелось теперь только одного: чтобы вышло. Оставалось главное — связать старое с новым. Показать, что человек, спаливший склад в 92-м, не остановился, а поставил своё воровство на поток и тут, в мирной жизни.
И для этого нужен был Саша. К бухгалтеру Левченко подобрался осторожно. Он давно приметил, что Саша слаб, что после пожара тот сам не свой.
Курит одну за одной, вздрагивает от каждой машины. Левченко подстерёг его вечером у гаражей, когда тот был один. Не угрожал.
Он вообще редко угрожал. Он умел говорить тише, и от этого его слова весили больше.
— Я знаю, что ты считаешь деньги Черненко, — сказал он спокойно.
— И знаю, что ты не убийца, Александр Николаевич. Ты цифры пишешь. А цифрами пожар не устроишь, и людей в караулке не спалишь. Это другие сделали. А отвечать, когда всё вскроется, будете все вместе. И ты первый, потому что ты крайний. Так всегда с теми, кто ведёт счёт.
Саша трясся, курил, отнекивался. А потом вдруг заплакал.
Оказалось, он и сам всё это носил в себе, боялся годами. А после пожара у Бондаренко, после того как увидел зарево, не спал ни одной ночи. Он понял, что теперь и сам по самые уши в этом, в чужой семейной беде.
— Что вы от меня хотите? — прошептал он. — Меня же убьют, как Ткаченко.
— Копию, — сказал Левченко. — Настоящих книг, тех, что он от налоговой прячет. Двойную бухгалтерию, одну копию. Ты отдашь её мне, а я — человеку из региональной прокуратуры, которого Черненко не купит. И тогда убивать тебя станет уже незачем. Поздно. А пока ты молчишь, ты ему нужен мёртвым.
Саша долго молчал в темноте. Потом кивнул.
— Дайте мне три дня, — выдавил он. — Я сниму. Но передам только вам в руки. И один раз. Больше не просите…
