Он копал упрямо, как умел, поднимал накладные, сверял пропуска на выезд машин, тряс кладовщиков. Ниточки сходились не к прапорщику-стрелочнику, а выше — к тыловой службе части, к человеку, через которого проходило всё снабжение и вся отчётность, к заместителю командира по тылу, подполковнику, спокойному, вежливому, уважаемому, тому самому, чьё лицо четыре года спустя будет по-хозяйски смотреть на город с кумачового транспаранта. Тогда его фамилия ещё не значила для Левченко ничего особенного.
Просто ещё один фигурант. Просто человек, у которого сходились все нити. Ему предлагали остановиться.
Сначала по-хорошему. Однажды в кабинет заглянул старший товарищ, следователь Руденко. Они вместе начинали, и Руденко, в отличие от него, умел жить.
— Олег, — сказал он, прикрыв дверь, — брось, тут такое, что не по нашим зубам. Спишут на халатность, семьям заплатят, все успокоятся. А ты не лезь, тебя же и закопают.
Левченко не бросил. Он до сих пор помнил, как посмотрел тогда на Руденко, сверху вниз, с презрением, как на труса. Он гордился, что он не такой.
Он был уверен, что правда сильнее. Он ошибался. Сначала пропали документы, потом отказались от прежних слов свидетелей.
Все разом, будто по команде. Потом в его собственном сейфе при проверке нашли конверт с деньгами и записку, из которой выходило, что он сам брал взятки за то, чтобы закрыть глаза на хищение. Всё было сделано чисто, аккуратно, чужими руками.
Из следователя, который вёл дело, он в одночасье превратился в обвиняемого. А потом была та ночь на трассе, когда он возвращался домой. Он так и не вспомнил, что именно случилось.
Свет фар сзади, слишком близко, удар. Машину сбросило с дороги, перевернуло, зажало ногу. Официально: не справился с управлением, гололёд, устал на работе.
Его вытащили только под утро. Ногу собрали кое-как, хирург сказал, что ходить будет, но с палочкой и с болью. До конца жизни.
Пока он лежал в госпитале, всё и решилось. Дело о пожаре тихо закрыли. Халатность, виновные погибли, точка.
Дело против него самого тоже закрыли. За недостаточностью доказательств. По-тихому, но с формулировкой, после которой в прокуратуре ему было не место.
Его комиссовали. Ни звания, ни пенсии по-человечески, ни доброго слова. Жена не выдержала.
Сначала больницы, потом позор, потом его молчание, в которое он уходил всё глубже. Через год её не стало рядом. Он не винил её.
Он к тому времени и сам себя видеть не мог. Он выпал из жизни не сразу. Сначала пил, потом перестал и пить.
Стало всё равно. Продал, что оставалось. Разругался с последними, кто его знал, и однажды просто ушёл.
Стало легче сделаться невидимкой. Никто не спрашивает у бродяги, кем он был раньше. Никто не ждёт, что бродяга добьётся правды.
С бродяги нечего взять и нечего требовать, в том числе с самого себя. Так он и брёл несколько лет по обочинам страны, от одного города к другому, пока чужая газета, подстеленная под ноги, не вернула ему то лицо. И всё это время его грызла не только обида…
