Тогда он был майором юстиции Олегом Михайловичем Левченко, следователем военной прокуратуры гарнизона, и никто не назвал бы его сломанным. Крепкий, немногословный, дотошный до занудства, из тех, кого не любит начальство и уважают подчинённые. Двадцать лет службы, жена, квартира, ровная, понятная жизнь, в которой он твёрдо знал, что делает и зачем.
В ту осень в армии царил развал. Части стояли полупустые, склады ломились от имущества, которое вдруг стало ничьим, а значит, общим. Продавали всё — солярку, тушёнку, обмундирование, запчасти, кое-где и кое-что пострашнее.
Прапорщики богатели на глазах, офицеры смотрели сквозь пальцы, и все понимали, что так теперь будет, и почти все молчали. Левченко не молчал. Это и была его работа — не молчать.
За это его в гарнизоне тихо ненавидели. В ночь на 13 ноября на складе горюче-смазочных материалов случился пожар. Огонь вспыхнул сразу в нескольких местах, полыхнуло так, что зарево видели из соседнего посёлка.
Караул сгорел почти весь. Официальная версия сложилась к утру, ещё до того, как остыло пожарище. Короткое замыкание в старой проводке, усугублённое халатностью.
Кто-то из караульных якобы курил у резервуаров. Дело о халатности, повлекшей гибель людей. Виноватых нет, все виноватые сгорели.
Погибли молодые ребята, срочники, которым оставалось до дембеля кому полгода, кому меньше. Левченко приехал на пожарище к обеду и почти сразу понял, что версия — ложь. Он не был гением, он просто умел смотреть и не умел закрывать глаза на то, что видел.
Огонь начался в трёх точках разом, так не бывает от одного замыкания. В сгоревших ведомостях, точнее в том, что от них осталось, топливо числилось вдвое больше, чем могло сгореть при таком пожаре. Кто-то поджёг наполовину пустой склад, чтобы огонь списал недостачу.
Кто-то заранее вывез солярку, продал её, а чтобы это скрыть, устроил пожар. И на этом пожаре, на чужой краже, сгорели пацаны, которые просто стояли в карауле, потому что им выпало стоять. Он начал копать…
