Взревели моторы. Красные габариты качнулись на ухабах и уползли к трассе.
Он остался стоять в темноте один. Только теперь, когда всё кончилось, тело начало отзываться болью. Предплечье, куда пришёлся нож, разбитая при движении старая нога, сорванное дыхание.
Он опустился прямо на мокрое крыльцо, привалился спиной к косяку и долго сидел так, слушая, как затихает вдали трасса. Вадик был прав. Его запомнят.
Он сам всё сломал сегодня. Год он был тенью на обочине, пустым местом, которого никто не видит. Именно этого он и добивался.
Год он терпел, смотрел и молчал, потому что знал: пока он никто, он в безопасности, а значит, у него есть время. А сегодня он поднялся из-за стола в кафе, и всё, чего он год так осторожно избегал, надвинулось разом. Он достал из внутреннего кармана бушлата сложенную вчетверо газетную вырезку, развернул.
В темноте разглядеть было невозможно. Но он и так знал наизусть каждую строчку и каждую точку. Он и приехал сюда из-за неё.
Утром он пошёл в город. Он редко там бывал. Незачем было, да и лишний раз мозолить глаза он не хотел.
Но сегодня ему нужно было увидеть кое-что своими глазами. Он шёл по разбитому асфальту центральной улицы, мимо очереди у хлебного магазина, мимо закрытого наполовину универмага, ловя на себе косые взгляды. Уже вся округа знала про кафе, и теперь на него смотрели с той опасливой смесью любопытства и жалости, с какой смотрят на приговорённого.
Он дошёл до площади у здания администрации и остановился. На торце пятиэтажки, во всю стену, висел свежий кумачовый транспарант. С него, щурясь, по-хозяйски спокойно смотрел на город грузный седой человек в хорошем костюме.
«Черненко Григорий Романович — за наш район», — было написано снизу крупными буквами. И там же, помельче: «Порядок, дело, забота». Он стоял и смотрел на это лицо очень долго.
Оно постарело, раздобрело. Прибавило важности и седины, но это было то же самое лицо. Он узнал бы его из тысячи, из сотни тысяч, потому что видел его каждую ночь все эти годы, стоило закрыть глаза.
Год назад ему в руки случайно попала эта самая газета. Кто-то из шофёров оставил её в кабине, подстелив под ботинки. Он поднял её просто так, чтобы не мёрзнуть на полу, и наткнулся на фотографию.
Меценат, благотворитель, крыша у больницы, ворота у школы, уважаемый в районе человек. И лицо. Тогда у него подкосились ноги.
Он думал, что тот давно где-то далеко, недосягаемый, растворившийся, но тот был здесь, всего в нескольких сотнях километров, живой, сытый, уважаемый. Он собрал свои жалкие пожитки и пошёл сюда — пешком, на попутках, неделями, сам не зная зачем. У него не было ни плана, ни сил, ни доказательств — ничего, кроме этой вырезки у сердца и лица, которое он не мог забыть.
Он поселился у трассы, стал никем и целый год просто смотрел издалека на человека, который отнял у него всё. Смотрел и молчал. Потому что не знал, что может сделать один сломанный старик против хозяина целого района.
А теперь молчать было уже нельзя. Чтобы понять, что связывало хромого бродягу и всеми уважаемого Григория Романовича Черненко, нужно отступить на четыре года назад, в холодную осень девяносто второго. Тогда его звали иначе…
