Год он говорил себе, что ничего не может. Что он один, стар и сломан. А тот — хозяин целого района, с деньгами, с людьми, с полицией в кармане.
Всё это было правдой. Но было и другое, о чём он почти забыл за эти годы. Он двадцать лет учился находить то, что прячут.
Разматывать ниточку от накладной к человеку, от человека к другому человеку. Он знал, как устроены такие схемы изнутри, потому что сам когда-то их вскрывал. А ещё он знал главное про Черненко, то, чего не знал больше никто в этом городе.
Он знал, с чего всё началось. Он знал про склад. И где-то в архиве, в чём-то, в чьей-то памяти должно было остаться то дело.
Не могло не остаться. Он поднялся с крыльца, тяжело опираясь на здоровую ногу. Впервые с девяносто второго у него снова была работа.
За эти годы он забыл, каково это — снова стать тем, кем был. Начал он с самого простого, с того, чему его учили в первую очередь. Смотреть.
Только теперь у него было преимущество, которого не было раньше. Раньше он приезжал с корочкой и в форме, и люди при виде него замолкали, прятали лишнее, взвешивали каждое слово. А бродягу с обочины не замечает никто.
Можно часами сидеть у обочины с протянутой ладонью напротив ворот нефтебазы, и ты просто часть пейзажа, как столб или куст. Никто не понижает при тебе голос. Никто не думает, что оборванец что-то считает.
А он считал. Несколько дней он, будто без дела, слонялся вдоль дороги, что вела к нефтебазе Черненко. Просил у водителей мелочь, дремал на солнышке, а сам запоминал.
Днём въезжали и выезжали бензовозы. С накладными, с документами, всё чисто. Но два-три раза в неделю, уже затемно, к воротам подкатывали машины без всяких опознавательных знаков.
Их пропускали без разговоров, не глядя в бумаги, и выпускали под утро, заметно осевшими на рессорах. Кто-то привозил на базу солярку в обход всякого учёта, а Черненко её переливал в свои цистерны и продавал уже как свою, чистую. То же самое, что и четыре года назад.
Только тогда он воровал у армии, а теперь у всех сразу. Левченко смотрел на это и понимал: то, что он видит, не тайна. Полгорода наверняка догадывалось, просто одни на этом кормились, а другие боялись.
Так и держится любая такая власть. Не на страхе даже, а на общем молчаливом согласии не замечать. Он начал складывать в голове схему.
Кто что решает, кто возит, кто прикрывает. Наверху — сам Черненко. Он к грязи не притрагивался, только собирал деньги и раздавал спокойствие.
Больнице — крышу, школе — ворота. Полиции — то, что полиция берёт. Ниже — двое.
Тупая сила — Кувалда, чтобы пугать, и холодная голова — Вадик Кравченко, чтобы думать за силу. Ещё ниже, в тени, тот, кто ведёт счёт. Левченко приметил его быстро.
Невзрачный человечек с портфелем, лет сорока, в очках. Вечно нервный, приезжавший на базу и в контору Черненко чаще всех. Водители звали его Сашей.
Бухгалтер. Тот, кто знает, где какая цифра. В любой такой схеме есть человек с цифрами, и этот человек — всегда самое слабое место, потому что боится больше всех и хозяина, и закона.
Отдельно стояла полиция. Начальник местного отдела, майор Мельник, здоровался с Черненко за руку и ездил на охоту в его угодья. К нему идти было нельзя.
Через него не защититься, только выдать себя. Значит, официальный путь для него закрыт. Тут закрыт весь путь.
Но было ещё одно дело. То самое старое из 92-го. Оно где-то лежало, прекращённое, сшитое в тома, сданное в архив, но не уничтоженное.
Потому что уничтожить прекращённое дело просто так нельзя. За это спрашивают. Где-то в региональном архиве военной прокуратуры стояла на полке папка с описью пожара, с фотографиями, с его, Левченко, собственными протоколами, которые он писал в ту осень.
Всё, что он тогда успел собрать. Всё, что потом объявили ложью. Дотянуться до архива он не мог…
