Но он знал человека, который мог. В переговорном пункте на почте пахло сургучем и мокрой одеждой. Левченко долго стоял перед окошком, прежде чем взять бланк.
Он не разговаривал с Руденко четыре года, с той самой ночи, когда посмотрел на него сверху вниз, как на труса. Теперь труса из них двоих звали иначе. Звонить он не стал.
Телефона у Руденко, может, и не было. Да и разговор такой по проводам не ведут. Он взял бумагу и написал письмо.
Коротко, без имён, без подробностей. Так, чтобы понял только тот, кому надо. «Помнишь ту осень и склад? Я был неправ, ты был прав, извини.
Но одно дело осталось незакрытым. И человек, который его закрыл, теперь большой. Мне нужна та папка или хотя бы что из неё уцелело.
Я недалеко. Если поможешь, отзовись на почтамт. До востребования».
Подписался старым, забытым именем. Он запечатал конверт, отдал его в окошко и вышел на улицу с чувством, будто снял с плеч тяжесть. Впервые после аварии он что-то делал, а не просто терпел.
А через два дня он снова пришёл в «Привал» предупредить Бондаренко, что для них это так не кончится. И там всё перевернулось. Кафе было почти пустым, время между обедом и ужином.
Иван Иваныч сидел за стойкой мрачный, не поднял головы. Оксана протирала столы. Увидев Левченко, она улыбнулась ему просто, без страха, как не улыбался ему тут больше никто.
И это его почему-то кольнуло.
— Чаю? — спросила она. — За счёт заведения.
Он не ответил. Он смотрел мимо неё за стойку на стену. Там среди выцветших вымпелов и календаря с машиной висела маленькая фотография в простой деревянной рамке.
Молодой солдат в парадке, ещё почти мальчишка, конопатый, с оттопыренными ушами и смущённой улыбкой человека, которого впервые снимают всерьёз. Уголок фотографии наискось перечёркивала узкая чёрная лента. Левченко подошёл к стойке.
Медленно. Он смотрел на это лицо и чувствовал, как холодеет внутри. Он знал это лицо.
— Кто это? — спросил он, и голос у него сел.
Оксана проследила за его взглядом и погрустнела.
— Дядя Коля. Папин младший брат. — Она вздохнула. — Я его не застала, совсем маленькой была. В армии погиб в девяносто втором. Пожар на складе, несчастный случай. Папа про него не любит говорить.
Иван Иваныч за стойкой резко встал.
— Оксана, иди на кухню, помоги матери.
— Пап, я же…
— Иди, я сказал.
Что-то в его голосе заставило девушку замолчать и уйти. Иван Иваныч дождался, пока за ней закроется дверь, и только тогда посмотрел на Левченко. В глазах его был всё тот же страх, что и в первый вечер, но теперь Левченко понимал его иначе.
— Ты чего на него уставился? — тихо сказал Иван Иваныч. — Ходишь тут, смотришь. Кто ты вообще такой?
Левченко не мог отвести глаз от фотографии.
Колька. Тот самый весёлый и конопатый Колька с последнего допроса, что всё называл его «товарищ майор» и переспрашивал, скоро ли можно идти. Тот, кого он не уберёг.
Тот, из-за кого он потом четыре года не мог смотреть себе в глаза. Николай Бондаренко. Родной брат хозяина «Привала».
Родной дядя девчонки, за которую Левченко встал в этом самом зале. Он приехал сюда за Черненко. Он поселился у этой обочины случайно, просто потому что тут была брошенная сторожка.
И всё это время, целый год, он жил в полукилометре от семьи того самого мальчишки, чей голос слышал по ночам. Пил чай в его доме. Не знал.
Это не было совпадением, которое всё решает. Это было хуже. Круг, который он считал давно замкнутым, оказался вовсе не замкнутым.
И он всё это время стоял внутри него, не видя.
— Твой брат не в пожаре погиб, — сказал Левченко глухо.
Он сам не заметил, как это вырвалось.
Иван Иваныч побледнел.
— Что ты сказал?
— Его убили. Всех их убили. Пожар устроили нарочно, чтобы скрыть кражу. Я знаю. Я тогда вёл это дело.
Долгую минуту Иван Иваныч смотрел на него молча, и лицо у него менялось. От страха к чему-то ещё, к чему-то похожему на давнюю, застарелую боль, которую человек носит в себе годами и загоняет всё глубже.
— Уходи, — сказал он наконец совсем тихо. — Слышишь? Уходи. И не приходи больше. Ничего я не знаю и знать не хочу. У меня дочь. У меня жена. Я один раз уже…
Он осёкся, будто чуть не сказал лишнее, и махнул рукой.
— Уходи, ради Бога. Не тяни нас за собой.
Он отвернулся к стене, к фотографии брата и больше не сказал ни слова.
Левченко вышел. Он шёл к своей сторожке в сумерках и впервые за долгое время не чувствовал ни усталости, ни боли в ноге. В голове было ясно и холодно.
Я один раз уже… Что он хотел сказать? Что Иван Иваныч знал? Что ему тогда, четыре года назад, тоже кто-то заткнул рот деньгами, страхом, и он всю жизнь молчит про родного брата? Левченко не знал. Но он видел на этом лице не только страх. Он видел вину.
Ту самую, что носил в себе и сам. Теперь это была не только его война. Теперь это стало личным вдвойне…
